официальный сайт писателя

Катернога

gallery/кривые

Страсти  в  онкологической клинике

Глава 1: Две мысли человека,  умершего  от рака,

          или, что обязывает  мертвеца улыбнуться.

 

      Через несколько минут моё тело будет мертво;  я поняла это потому,  что мучительная боль покинула мои конечности, грудь. Умираю от рака…

      Я онколог, мне ведомо, что не существует в природе обстоятельств, которые могли бы спасти человека от жуткой смерти, зарожденной Злокачественной Опухолью.

      Вдруг пришла на ум дурацкая мысль, что ноги и руки стали деревянными, вот почему я не знаю  мучений.

     Впрочем, мои глаза видят. Значит, я не труп, а если так, то следует совершить некое действие, доказующее, что  моя особа не покойник? 

      С неистовым усилием приподнялась в кровати и села, уперевшись спиной в подушки. Итак, слышу чириканье воробьев, доносится до ушей лай соседской собаки, но не чувствую жуткой боли в членах и теле. Что следует из этого? Злокачественная опухоль «сдохла», а я  жива и здорова? Такого не бывает: карцинома никогда не отступают и с величайшим упорством удерживают смерть в теле гомосапиэнса, пока он изойдет.

      Господи, прости меня, я вновь  пытаюсь обмануть самое себя, полагая, что не «врежу дуба»?

     Я борец со злокачественными опухолями; тысячи  раз тщился спасти  от мучительных доли клиентов  мадам Смерти. Увы!  Уж кто, как  ни я, знаю, коим образом погибают от рака несчастные жильцы  Белого света.

     Наверное, мое желание угадать мысли субъекта, отдающего  душу Богу, не очень здраво. А, возможно, и не так? Хотя почему?

     На моих глазах кончалась моя несчастная мама;   она горевала потому, что дочь останется без присмотра близких людей. Весь свой век я помнила  леденящее прикосновение губ матери к моей щеке.    

     Вдруг она умолкла и жестом велела покинуть спальню и закрыть двери. Через некоторое время я вошла в комнату; мама лежала поперек кровати, а на лице застыла радостная улыбка.

     И в те годы юношеской поры я смекнула, что матушка почувствовала великое облегчение во плоти, хотела встать с ложа и сообщить об этом мне и умерла. Увы!

     Мне захотелось избавиться от сих раздумий, я со многими предосторожностями спустилась с дивана. Взор  коснулся трюмо: поковыляла к зерцалу; давно не любовался физиономией; я не думала, что вдруг не узнаю самое себя. Допускала, хворь изуродовала плоть, отобрала тонкие черты лица, но не на столько. Впрочем, через миг, другой, я утешилась своей былой красотой; попыталась составить на устах усмешку, но тщетно; внезапно осознала, что в дамочке, отраженной в зеркале есть что-то такое, чего не может быть.

      –– Господи, разуй мои глаза, –– произнесла я, рассматривая пристально свой лик. Заметила; голос мой звучал, а губы не шевелились.

     Неожиданно сделала открытие: не только не шевелились мои губы, но и особа в зеркале не дышала.

      О Господи, не следует ли, что отображение в зерцале исходит от мертвого человека, то есть от меня? Выходит, что я  умерла?

 

           

 

      Глава 2: автор романа расскажет о столичном онкологическом центре, в котором работают герои моего сочинения, Дина Польская и другие, и о странном случае, произошедшем в больнице в палате № 13

 

                       

      Происшествия, о которых я намерен рассказать читателям, случились в канун отпуска Дины Ивановны, главного онколога городской клиники столичного города.

    Возможно, некоторым субъектам события, о котором хочу поведать, покажутся горестными и мрачными, хотя, возможно, иным особам  покажутся скучными. Напоминаю читателю, что действия творятся в онкологической лечебнице, где и двери, и окна, имеют уши, а стены напускают страх.

      Дина Ивановна Польская в этот день не желала мыслить и раздумывать о прочих сложностях бытия, в сей час ей хотелось лишь мечтать.

     Знаете ли, это особое состояние духа человеческого: душа в поднебесье, глаза в курортных далях, плоть и сердце в предчувствии романтических приключений. Когда кабинетные часы стали отсчитывать шесть часов пополудни, сообщая о конце рабочего дня, ее уста как бы сами по себе проговорили: «Конец суете и шуму. Уезжаю в царство-государство по адресу: туда, не знаю куда. Как хорошо провести новогоднюю ночь на берегу Атлантического океана.  Всем goodbye».

      В тот момент, когда Дина извлекла из сумочки ключи от автомобиля и намерилась подняться с кресла, в кабинет гения онкологии, вторгся главный администратор клиники Алексей Клюков в сопровождении миловидной женщины, его  дочурки Марины.

    ― Ты, Диночка, умная и премудрая,  ― с места в карьер выговорил Клюков, сдерживая раскаты своего голоса, и опустился со вздохом на широченный диван,  ― подскажи нам, тяни-толкаям, что делать с  пациентом палаты № 13? Сегодня он снова взобрался на стул, подцепил удавку на крюке светильника, накинул петлю шею и выкрикнул: «Маринка Клюкова ― не  онколог, а несчастный случай»!

     Дина Ивановна лукаво улыбнулась левым глазом и выговорила: «Алексей Алексеевич, ныне демократия; что  хочу, то и ворочу, правда, все языком. В 13-й палате, Алексей Алексеевич, опять горбун взбеленился»?

     ― Горбун, ― ответил  неестественно громко старик, а в ушах у Дины прокатилось эхо: «Бун-бун-бун»!

     ― Надеюсь, коллеги, вы не оставили пациента наедине с удавкой?

     Кровь бросилась Клюкову в лицо. Он оцепенел, его лицо побурело.

     ―Я попросил, Диночка, наблюдать за ним  мальчиков из соседних палат, ― отозвался Клюков, привстав на диване.

     ― Дина Ивановна, ― врезалась в диалог дочь Клюкова, ― когда вошла в палату № 13, мне почудилось, что горбун Хрусталев Бориска висит на крюке. Мерзкое зрелище. Лицо черное, глаза вылезли, бурый язык на полметра, пальцы скрючились, ― прибавила быстро-быстро Марина Алексеевна.

       ― Как я понимаю, Марина, труп поздоровался с тобой?

     ― Не знаю, так как я  побежала к папе. Потом с папой вернулись в палату № 13. Горбун Хрусталев сказал, что шутки шутит, но со стула не слезет, пока не поговорит с главным онкологом клиники.

     ― На груди у него плакат со стишками,  стихов его не читал, ― прибавил старик, тяжело дыша, коротко глянул на Польскую.

      ― Спрашиваешь, дядя  Алексей, что делать с горбуном? Пошутим и мы над ним,   ― отозвалась Польская, окинув старика взглядом, полным сердечного участия.

      ― Как-то особенно пошутишь, племянница?

     ― Как-то особенно, ― отозвалась Дина Ивановна и решительным шагом вышла из кабинета и направилась к палате № 13.

     ― Может, Дина, медицинской душе  не следует подшучивать над людьми, желаю- щими отправиться  в ад? ― заметил Клюков, прикрыв рот ладонью. От беззвучного смеха на лице главного администратора   собрались морщинки коричневого колера, отчего глаза, словно выцвели и стали белесыми и показались Польской злыми. Вспомнила Дина, что недавно Клюков добивался повышения на службе  дочурки; она отказала и вовсе папаша сник.

    

     Дина открыла двери палаты № 13 и была оглушена воплями. В палате собралось человек десять, и пациентов, и работников больницы.

     ― Дурак ты, горбун, если хочешь повеситься,  то возражений нет, ― выкрикнул мужчина в спортивном костюме. ―  Но не около моей палаты гадь своим трупом. В другом месте, добро пожаловать, хоть сто порций, вешайся, ― с этими словами доброжелатель взобрался на стул, набросил на шею виртуальную веревку, вывалил язык и взялся изображать хрип удавленника,― впрочем, ― прибавил он, ― ты бы мог выброситься из окна. Тут шестой этаж, лопнешь на асфальте, как жаба, не квакнув, и горб твой исчезнет. Горбун, открыть тебе окно? ― мужчина спустился с табуретки на пол, ― пособить тебе?

     ― Да зачем жабой пачкать асфальт, стянуть  его со стула, отделать ногами, ―  возразила рослая девица в белом халате.

       Дина Ивановна хватила ладонью по столу со словами: «Прекратите глупость болтать, мужики. А ты, Хрусталев, что делаешь с удавкой на шее?»!

      Взгляды онколога и пациента встретились. Доктор приложила к губам палец: «Тсс! Уймись, Боря; желаю с тобой поговорить, ― чеканя каждое слово, выговорила Польская.― Хрусталев, слушай, ―  на ее строгом красивом лице проявились голубые ниточки вен, а на щеках материализовался лихорадочный румянец. ― Я женщина изящная, но спортивная, у меня хватит сил выбить у тебя  скамейку из-под ног. Ты сомневаешься?

       ― А свидетели, Дина Ивановна? Каждый скажет, что вы убийца.

      ― Кто скажет следователям, что я выбила стул у висельника? Котова, ― обратилась доктор к рослой девице в белом халате, ― ты видела, как я умертвила  Бориса Львовича Хрусталева?

      ― Никак нет, Дина Ивановна, ― отозвалась девушка,   ―  видела, когда вы вошли в палату №13,  горбун уже остыл.

    ― Господи, я пошутил, ― подал голос Хрусталев, придав лицу приветливое выражение, ― мы все очень хорошие люди, особенно Дина Ивановна, великий док, не поверю, что такая красивая, умная женщина, как пани Польская, у которой замечательная дочь, выбьет скамейку из-под ног у несчастного уродца.

     Борис послал воздушный поцелуй доктору, совлек удавку с крюка лампы, спустился со стула на пол. Доктор вырвала из рук мужчины веревку и несколько раз хватила ею по физии висельника.

     ― Однако, Хрусталь, ты дрянь,  ―  выговорила она, смерив взглядом уродца, на ее  губах составилась презрительная улыбка.

      ― Теперь рассказывай, Борис, на кой черт устроил спектакль?

      Губы Хрусталева дрогнули, он задергал головой, из глаз брызнули слезы.

      ― Я с этим, дорогой док, ―  от нервных спазм, сжавших горло, он не мог говорить.

     «Сам себя, дурак, перепугал до смерти, ― подумала Польская,― слякоть».

     ― Дина Ивановна, ― сказал Хрусталев, ― вот посмотрите, что накалякала Марина Клюкова своей ручкой в больничном листе: рак щитовидной железы. Можно было написать диагноз на латыни. Я знаю, что у меня рак, но мне не хочется, чтобы  об этом  знали другие. Разве с меня  сколиоза мало?

      ― Сегодня получишь другой больничный лист,― отозвалась Польская.

      Взгляд её столкнулся с глазами Клюкова;  его бледно-желтое лицо поросло кустиками  бледно-зеленой щетины. Она подумала, что Алексей Алексеевич перестал смотреть за собой, поэтому выглядит совсем больным.

     Клюков родственник, он не раз просил помочь его дочери подняться по служебной лестнице, но Дина перечила сему, ибо Марина была бесталанна.

      Вдруг кустистая щетина Клюкова стала ярче, перед глазами проявлялась сине-зеленая паутина.

     «У меня начинается приступ; горят щеки, в затылке боль, ― подумала она. ― Народ на меня таращится»!

      Польская глянула на главного администратора, дядя ответил встревоженным взором.

      В глазах у доктора потемнело, она оперлась  рукой о спинку кровати.

      ― Алексей, проводите меня к кабинету, ― сказала она, а, когда Клюков снова попал- ся в поле зрения, прибавила: «Ухожу в отпуск. Что касается Марины: подала в дирекцию рапорт; её назначат старшим специалистом».

      Глаза Клюкова наполнились слезами, он пожал руку Дине Ивановне.

     ―  Говори, дядя, всем, что я на пути к курортным территориям; хочу потусоваться в компании с радостным одиночеством.

      ― Диночка,  в последние дни ты сама не в себе?  Что у тебя болит на душе?

     Дина окинула взглядом старика, ее строгое  бледное лицо, словно отлитое из белого золота, обрело  чеканность монеты, она застыла в полной недвижимости.

      ― Надеюсь, Диночка, ты не скрываешь недуга от старика?

      ― Не скрываю, дядя. Зайдите ко мне через час.

   

 

   

      Глава 3, в которой доктор Польская мысленным взором вернется к болезни, которую честной народ называет раком, а ученые ― злокачественным образованием      

 

      Вошла в душ, надеясь придать себе сил  холодком, поскольку хворь все более и более одолевала меня. На меня пал поток прохлады, и я почувствовала себя счастливой, засмеялась  беззаботным смехом. Недуг отступил, а я испытала облегчение и тихую радость.

    

     Уважаемый читатель, пока главная героиня моего сочинения Дина Ивановна Польская торжествует победу над недугом,  омываемая  потоком водицы, я опишу  внешность сорокалетней женщины, сравнив её красоту с совершенством портрета Формалины, которую написал в1504 году великий живописец Рафаэль Санти.

     Красота Дины Польской не была красотой итальянки, француженки, немки, это была красота цветущей белокурой  израильтянки, какие во времена великих эпох привлекали к себе внимание талантливых художников. Бросались в глаза высокий бюст, изящная и стройная фигура, гибкий и тонкий стан, длинные ноги.

     У нее был тонкий и немного вздернутый нос,  высокий лоб, серые глаза с поволокой, которые сияли загадочным светом, её кожа являла собой гладкую и упругую ткань и говорила о том, что девичья свежесть  тела не оставила Дину,  мне подумалось, что силы познания гомосапиэнса не растрачены ею.

     На какой-то миг Дина Польская мне увиделась нежной, полувоздушной блондинкой, которая создана господом Богом, дабы околдовывать мужчин и иной народ.

    Однако, дорогие читатели, я верну вас к думам Дины, которую оставил в ванной комнате.

      

    «Недуг оставил меня, я испытывала покой и тихую радость. Не знаю почему, но предстал в моем воображении улыбающийся горбун; теперь в моих мыслях он не вызывал у меня отвращение. Меня порадовала дума, что помогла этому человечку, хотя он и никчемна. Вспомнила Марину Клюкову, из-за которой определился скандал: не следовало Марине стремиться в ряды онкологов: нелегко наблюдать и знать, как страдают и умирают от рака люди. Стать онкологом ― это значит, что нужно взвалить на плечи и волочить тяжкий крест, каков нес Иисус по дороге на Голгофу.

     Увы, Марина пропитана равнодушием к ближнему, она была одна из тех особ, которой становилось хорошо на душе, когда кому-то было плохо. Думаю, что по сей причине она обозначила диагноз Бориса Хрусталева на родном языке,― рак щитовидной железы, а не латыни. Отчаяние страшилы, польстившего себе, что он избежал кары рака, порадовало ее грешную душу. Без сомнения, я не простила бы иному врачу подобную опрометчивость, но Марина было дочерью моего дяди. 

     Я жалела родственницу еще и потому, что  Марина была  нехороша собой: малоросла, худая, как скелет; бросалась в глаза ее огромная голова с грузинским носом, отчего иной раз виделась горемычным пациентам онкологического центра карлицей, а карлик-врач, это дурная примета.

     Хрусталев сумел рассмотреть в лечащем враче товарища по лиху и стал толковать в палате № 13 на этот счет, очевидно, злословя.

     С этой мыслью я намерилась выбраться из душа, как вдруг у моих ног разверзлась бездонная глубь.

Господи, я наблюдаю себя в двух лицах. Я возникла на обрывистом берегу океана и одновременно на песочном пляже. Мы обменялись воздушными поцелуями. В тот момент, когда моя частица тела  опустилась на горячий песок, из моря выполз  фантастически огромный краб, затем второй, третий… Чудовища нацелились атаковать меня. Я хотела криком предостеречь самое себя, но дыхание пресеклось. Некий предмет забил глотку. Жуткий страх полонил мою суть; я подумала, что умираю, но великое благо, в сей момент изо рта выпала коробка с обувным кремом, покатилась к берегу и сгинула пучине. Из бездны стала всплывать черная масса; бухта залилась ваксой. Сотни крабов стали выползать  на берег и превращаться в черный песок.

    У меня едва хватило сил отринуться от пропасти, чудом достигла скамейки и пала на нее. В несколько секунд пережила страшное смятение духа, в котором прибывала в последнее время: снова  на­блюдала себя, словно во сне, в двух лицах, снова возникла сама перед собой на обрывистом берегу океана и на песочном пляже. Я видела, как из моря выполз  огромный рак,..

     Что происходит со мной? Я видела в воображении чудовище, смахивающее на рака, это значит, меня подстерегает болезнь, однако видение рака это счастливое путешествие.

    Успокоенная открытием, прилегла на топчан. Сон был скор. Очнулась от шума. У топчана сидит белоснежная кошечка. Руки потянулись к киске, а гостья вскочила на ноги и зашипела, подняв правую лапку.

      –– Не касайся меня, Дина, –– донеслись до моих ушей слова, напоминающие кошачьи симфонии, –– а любоваться можешь мною сколько хочешь.

      –– Какая умная киска, –– пробормотала я, –– наверное, тебя и особо зовут?

      –– Доктор Гиппократ, Дина, назвал меня карциномой…

    –– Киска, карцинома уродлива, а ты прекрасна. Не лучше ли исправить ошибку Гиппократа?

     ––  Ты, женщина, хочешь назвать меня кошечкой Цинь, как когда-то называл меня Конфуций?

      –– Догадываюсь, что по-китайски Цинь значит рак, киска? –– спросила я.

      Кошка поднялась на четыре лапы и сгинула.

      Неистовым усилием воли разбудила себя…. С пробуждением пришел липкий страх и окаянный холод оцепил моя плоть. На ум пришла дикая мысль, что я умерла и окоченела. Заметила на книжной полке  книгу хирурга-онколога С.Ф. Дерюжинского, который утвердил раз и навсегда примеры раннего распознания рака: пациенту снится сон, что он глотает металлические гайки. У него вскоре был обнаружен  рак пищевода.

      Я подошла к зеркалу, оглядела себя. Рассмотрела на шее припухлость…

   В сей момент, в дверь постучались; предо мной,  словно ангел небесный, материализовался дядя.

      ― О чем ты хотела со мной поговорить?

     Я рассказала ему о страшном сне: о неком предмете, забившем мою глотку, об ужасе, который  поразил меня.

      ― Догадываюсь,  племянница, что ты  придумала, что у тебя рак горла?

      ― Может и так, дядя, а, может, нет.

   ―Дина, вспомни теорию хирурга Дерюжинского о ранних признаках раковых заболеваний? Разве у тебя есть признаки злокачественного образования?    

      ― Нет, дядя!

      ― Значит, ты здорова. Однако я вчера заметил на твоей шее припухлость: толк идет о щитовидной железе: уверен, это всего лишь аденома. Но, племянница, ― возвысил дядя голос, глянув на меня с грозным выражением в каждой черте лица, ― тебе больше сорока лет, а ты живешь, как монашка. Вам, барышня, кажется, что забота о дочери, суть жизни. Дочке уже 20 лет, она оканчивает университет и скоро устроит свою жизнь. Пришло время, тебе подумать о себе.  Чтобы не рассуждать о болезнях, нужно найти подходящего мужчину и выйти замуж; в нашей округе не найти женщину совершенней и прекрасней тебя. Думаю, что многие мальчишки пали бы перед тобою на ниц,   восхищенные твоими достоинствами, ― с этими словами старик с нежной грустью пожал мне руку и пропал, оставив мне горечь и сомнения. Мною овладела беспросветная печаль от сознания, что никогда не соглашалась с дядей на этот счет. Мне незачем гомосапиэнс иного пола. Давно пропало безумное желание верить мужчинам. Решимость окатила меня приливом энергии и стремлением пожертвовать порочной сутью человека во имя истинного спокойствия.  С этим сделала открытие: недуг, недавно покоривший меня, мало-помалу оставлял меня, подчиняясь  моей воле. Сладость надежды на выздоровления придали моему рассудку подлинное облегчение.

 

      

 

       Глава 4, в которой автор расскажет об откровениях Польской Дины Ивановны

 

  

     Я  выехала за пределы клиники и  сообщила по мобильному телефону дяде о том, что встречу отменила.

     Теплый вечер, изумительно трепетный и звезд­ный. Я глубоко вздохнула, очарованная фимиамом чудесных трав, вздохнула глубже: голова закружилась. Подумала о том, что давным-давно,  не «тусовалась», как говорит моя дочурка, на природе. На мгновенье мысли коснулись подлой болезни, которая свила гнездо  в моем теле, но сию думу я тотчас изгнала.

     В стремительном полете проскользнула сова, где-то раздался отчаянный крик дневной птицы. Трагедия ночи. Подал голос во тьме соловей, ото­звалась иволга. Тишина.

     ― Как хорошо, девочка, ― пробормотала я.

    Как-то внезапно опустился туман. Завели радостную песнь лягушки. В торжественном гимне благодатной ночи взошла на небеса Луна. Голубые лучи холодного светила поглотили  дымку. Мне пришла на ум мысль, проехаться на машине  по проселочной дороге. Решительным образом скатила машину с бетонки на грунтовую дорогу. Дорога ведет в лес, рядом с ней течет речка. Иной раз стезя перебегает с одной стороны на другую. На губу набегает мотив рок-н-ролла  Битлов: «Dizze Miss Lizzie».

     Лучи фар выхватывали из темноты  камешки гравия так и светились волшебным ковром. Иной раз, иной камень ударял­ся о днище машины, а в фантазиях звучит веселая музыка.

      Иной камень был ве­лик, а удар сильный, словно выстрел пистолета, я оглядывался, остерегаясь, что взорвалась шина на­шего авто. Уж, эти проселочные дороги! Какой-то умелец нарочно выставит гвоздь на дороге, чтобы потешиться над  автомобилистом.

     ― Однако, девочка,― сказала я сама себе, ― этот проселок истинная до­рога в ад, а автомобильчик, жертвенный козел: скок, скок, скоро доскачется, ― пробормотала я  и тут остановилась. ― Собственно, Дина, на кой черт ты забралась в чащобу?  Похоже, что ты пряталась сама от себя, ―  пробормотала я, посмотрев в зеркало. Мне бросилась в глаза припухлость на шее, которая при слабом освещении салона автомобиля привиделась темно-серым наростом размером с указательный палец. Я поняла, что  снова подсознательно пытаюсь забыть об опухоли, но не могу. Одиночество ― это не средство от забытья. Я вдруг осознала, что перестала тяготиться одиночеством уже немало времени.  Мне давно нравится уединяться и на работе в кабинете, и в своей  квартире. Я жила так, словно кто-то приговорил меня к безвестному существованию. Особо любила маленький сад из вишневых деревьев, который устроила на даче; редко, когда наблюдала здесь, в сельской глуши, живые души.

     А ведь, в самом деле, мне за сорок лет, это  возраст, когда понимаешь, что  пришло время поздней любви, когда осознаешь, что любовь может быть последней, и ты последний раз отдашься тому мужчине,  который желанен твоему сердце, душе и плоти.

      После многих месяцев размышлений, в непрекращающейся борьбе с собой, именно в сей час, в момент, когда постигла, что моя скорбная жизнь может иссякнуть из-за некой подлой болезни, решила отринуться от обета целомудрия, который дала своей дочери.

    По этим причинам меня поразил приступ гнева: взревел двигатель автомобиля: машина моя  летела  над разбитой дорогой, порой касаясь её колёсами. Резкий поворот, скачок на сиденье машины, в глазах потемнело, так как до невыносимой боли прикусил язык, ощутила вкус крови во рту. Внезапно перед автомобилем в десятке метрах появился  белый котенок: он во весь опор побежал по дороге, подняв хвост,  оглядываясь, громко мяукая. Я нажала на тормоза в тот момент, когда кот чудесным образом взобрался на могучее дерево.  Не сразу осознала, что не появись котик у капота машины,  то  переломала  бы себе все кости о комель дуба?

      Высмотрела за стволом дерева пещеру, в которой  жила кошачья семья. Я  поняла, что мама-кошка приучила котенка хорониться от  бед и врагов в гуще листвы дуба.

      ― Милый киса, ― проговорила я и протянула руки к котику.

      Котенок хватил меня лапой по пальцам и пропал с глаз долой.

 

 

 

       Глава 5, в которой автор расскажет о причинах, которые помешали  Польской провести отпуск в заморских странах, о её путешествии в поезде № 666, и о встрече с девушкой, умирающей от рака

                       

                                                  

                                             Из дневника Дины Польской

 

    Курортные дали с горячим песком пляжей, теплые вечера, воздух пропитанный ароматом диковинных растений придавали  моим надеждам особый смысл. В конце концов, я, чтобы далее работать на благо граждан нашей республики, должна отдыхать в полной мере, не задумываясь над проблемами человечества. В те славные минуты беспечности, мне не хотелось размышлять о своей болезни, я не имела охоту и намеком вызвать у дочери подозрение, что больна. Порой приходило на ум, что  самообман может стать смертельной ошибкой, но венцом сих рассуждений была единственная мысль: дочурка должна узнать о моей болезни последней.

   Моя дочь, студентка Политехнического Университета. Живем мы скромно: трехкомнатная квартира, небольшая дача с садом вишневых деревьев, и недорогой автомобиль. До поры до времени жизнь была спокойной, без тревог. Но пришла болезнь. Дни безмятежности и безоблачности иссякли. Пришла беда; растворяй ворота. Действительно, Скоро я столкнулась с  мрачной тенью прошлого…  

      Перед  поездкой  на  курорт,  взяться  за  чтение брачных  объявлений:  в  самом деле, ведь  немало  женщин  достигли  своего  счастья  в  этой   лотерее.  Не знаю, либо  злой  рок,  либо  скорбные обстоятельства, привлекли  мое  внимание  к  объявлению №  600.

       

   «Разыскиваю  своих  родственников  на Украине.  Предполагаемая  фамилия родственников: Польская  Дина.   Мой  адрес: Москва, Главпочтамт.  До востребования.  Дивов  Никита Сергеевич».

        

     ― Мой  бывший мужчинка в  Москве? ― пробормотала  я. ― Зачем   подлецу  понадобились  родственники  на Украине? ―  я  поднялась  с  дивана, так  как  мне  стало неуютно  в  душе,  прошлась по комнате туда- сюда. ―  Не  ищет  ли Дину и  дочурку?  ― пронзила  меня  душная  догадка;   я  вздрогнула от ужаса,  предчувствуя  катастрофу.  Мне  никогда  не  приходилось испытывать  такого душевного угнетения, как  сейчас. Я вышла на балкон.

     Ночь  была темная.  С  Днепра поднимался густой туман, он заволакивал  мглистой пеленой  улицу. Сквозь  муть виделись  оранжевые  фонари, свет которых позолотил  округу:  деревья,  кусты  и  прочую прочесть. Из  золотистой дымки  выплыла  парочка молодых людей. Девушка положила  голову на плечо парню, а он, раз за разом,  целовал  подругу то в щечку, то в подбородок.

     На колокольне пробило двенадцать часов ночи, с последним ударом  молодые люди, словно растворились в мареве. Думы снова вернулись к Дивову.

 

     Никита Дивов,  отец  моей дочери. Этот тип,  который  обрекал дочь и меня  месяцами жить впроголодь. Я  не  солгу, если  скажу, что не первый раз  озадачивала  себя  желанием  отыскать  его  и  пытать  каленым  железом.  Повзрослев и получив университетское образование, я отложила  вендетту  на  иные времена,  а  впоследствии  вовсе  забыла  о  ней.  

 

     Я  родилась в счастливой  семье. Мой папа прославился тем,  что сумел в нашем крае воскресить церковь святой великомученицы Анастасии Узорешительницы, уничтоженную богохульниками и комсомольцами в 1925 году. Мой папа помог организовать  церковный приход в пять деревень и на три хутора. Не менее славен был мой отец как живописец, ибо писал картины, пейзажи, портреты, которые приносили в казну прихода немалый доход.  От сего приход богател и богател…

     Моя мамочка превосходно музицировала  и руководила церковным хором, её считали серьезным знатоком классической музыки. Впрочем, иногда на вечерниках, а иногда и по просьбе моих друзей она «вышибала» из рояля  буги-вуги, рок-н-ролл и всякую всячину, которая восхищала молодежь.

      Моё детство и раннее юношество были безоблачны. Я была самым обожаемым, и как говорил дед и бабуля, самым красивым ребенком в мире, который приносит человечеству счастье. Когда поступила в университет, уже знала, что стану онкологом. Несколько поколений моих предков боролись с раковыми образованиями. Один из моих пращуров первым в мире уничтожил раковую опухоль, сумев ее расчленить на части: пациент, которого мучили метастазы, прожил до глубокой старости.

       Могла ли подумать в те счастливые дни, что  погибнут в автомобильной катастрофе мои родители, а годом позже инфаркт заберет в райские сады  моего дедушку Мусия.

     Могла ли предположить, что  мои родственники без зазрения совести  присвоят деньги  родителей, соседи и друзья семьи вынесут из квартиры «все добро», сдадут квартиру внаем, рассуждая о том, что  общежитие университета должно быть моим настоящим домом.  

     Мои тети и дяди скоро забыли обо мне,  а, если я искала встречи с ними, избегали меня.

    Могла ли предположить, что стану содержанкой мужчин запредельного возраста, чтобы выжить с дочерью в холодной вселенной.

     Прошло немало лет, я достигла солидного положения в обществе, мне казалось, что мною забыты леденящие годы молодости. Я радовалась успехам дочери, она заканчивала ВУЗ, и, не шутя, заводила монологи о замужестве: мальчики должны быть из хороших семей, умные, славные... Смех и радость струился из наших душ. И вот теперь лежит передо мною газета, в ней объявление господина Дивова, отца моей дочери: «Разыскиваю своих родственников на Украине».

     Я не считаю  себя слабой женщиной», однако заплакала навзрыд. Когда пришла в чувства, решила отложить отдых на курорте, заказала билет на поезд в Москву.

    Мне захотелось узреть Никиту, доказать ему, что я и моя  дочурка «не пропали пропадом», захотелось  солгать ему, сказав на прощание шепотом на ухо, что  Виктория, не его дочь, что напрасно он тешился всю жизнь, что у него есть дети.

 

     Диктор Ж.Д. вокзала деревянным голосом объявила: «Граждане пассажиры, прибы- вает на первый путь поезд № 666. Будьте осторожны».

     Появился тепловоз, через несколько минут мимо поплыла веренице вагонов. Возле меня остановился вагон № 9. Отворилась дверь, проявилась в проеме полная дама в униформе.

       –– Седьмой вагон, девушка,–– спросила я у проводницы, –– слева или справа.

       –– Слева,–– услышала я голос мужчины.

      Какой-то тучный мужчина приблизился ко мне, коснулся моей  руки, указал жестом на мои чемоданы со словами: «Поднести по адресу»?

    Меня несколько удивило благообразное, обрамленное холеной бородкой лицо грузчика.

      –– Простите, мадам, покуда я не передумал, могу доставить ваши мешки  к вагону №7 и совершенно бесплатно. Я сам иду туда.

       –– Вы на грузчика, мужчина, не похожи?

       Лик молодца исполнился добродушия и дружелюбия.

       –– Хотите знать, кто я такой, в самом деле?

       –– Нет, уважаемый. За доставку дам два бакса.

      –– Меня звать-величать Груздевым. Я как бы начальник № 666. Вы мне, мадемуа- зель,  откровенно  пондравились вашей беспомощностью и двумя мешками шмоток, ––  с этими словами начальник поезда поволок мои чемоданы под веселый смех зевак и пассажиров.

    

      Вагон № 7 поезда № 666. Груздев погрозил пальцем проводнику со словами: «Где тебя черт носил, бес ты несчастный, –– а я протянула молодому человеку билет.

      ― Дина Польская, ― вскричал он, ― вот так везение, увидеть своими глазами живую поэтессу.

      Я пристальным взором глянула на него, подмигнула ему, коснулась пальцем его носа, вымолвила: «Сгинь с глаз долой»!

      Проводник покраснел до ушей, на мгновенье опустил голову, но тут снова вперил в меня восторженный взор.

     ― Вагон идет пустым до конечной станции. Здесь едут две дамы, одна из дам, дочь актера Маньковского, вторая дама, сопровождающее лицо из актрис, второго плана. Может, вас познакомить?  Новогодняя ночь  на носу?

   ― Я, голубчик, врач, а не поэт, хуже того, онколог, мы специалисты по злокачественным образованиям  люди скушные, неважные собеседники.

    ― Доктор, я читал в интернете много интересного о вас,  как о необыкновенно остроумной и веселой сочинительницы эпиграмм, видел ваши фотографии. В вас можно стразу влюбиться по уши.

     Я,  остерегаясь, что молодец не  скоро оставит меня в покое, подманила его пальцем, жестом велела подставить мне ухо и проговорила: «Мальчишечка,  вредно влюбляться в пожилых дам, а теперь отведи меня к дамочкам из соседнего купе. Кстати, как тебя зовут?

      ― Роман, если интересуетесь, ― отозвался юноша.

     Губы юноши дрогнули, сию гримасу нельзя было принять за улыбку смущения, он впился в меня пронизывающим взором, как  подумалось, пытаясь угадать назначение моих слов.

     

      Он открыл дверь купе, кинул короткий взгляд на двух женщин; рыжеволосой было за сорок, брюнетке около двадцати лет, и провозгласил: «Прекрасные дамы, сюрприз: Дина Польская, доктор медицины, согласилась составить  вам компанию, как вы просили».

     ― Доктор Польская, автор удивительных эссе о сути женского начала и женских тайн, ― вскричала брюнетка. ― Добро пожаловать в наш монастырь. Девочки, мы встретим Новый год завтра, полагаю, не грех, начать провожать Старый год до границ славной Державы, ― прибавила  она. ― Если вы не возражаете, я закажу мальчику несколько бутылок самого лучшего шампанского. Хорошее шампанское найдешь, мальчик, даю 10 долларов за бутылку,  ― прибавила девушка, ласково оглядев на юношу.

     ― Вино из погребов Франции, сударыни! ― заметил юноша.

     ― Хорошо, ― отозвалась брюнетка, ― но будешь тешить нас анекдотами и наливать нам в фужеры шампанское. Доктор, меня зовут Лада, фамилия, Маньковская,— представилась она, когда исчез проводник, ― а мою спутницу звать-величить Терпилина Анна Львовна,  она моя подруга по несчастью и счастью.

     ― Я, Дина Ивановна, ― негромко выговорила Лада, улыбаясь,― читала, изучала ваши статьи, эссе. Что сказать? Вы настоящая амазонка, пример многим женщинам и я готова идти по жизни по вашим стопам.

    У Лады были очень тонкие черты лица, высокий лоб. Иссиня-черные волосы  подчеркивали белизну ее кожи.

      ― Занимательно, почему доктор медицинских наук и психолог Дина Польская реши- ла в канун нового года отправились в далеко путешествие? ― спросила Лада, поднялась с дивана и протянула мне руку. Я ответила на рукопожатие, любуясь совершенной красотой девушки. Но тут заметила, что нечто отвращает от нее взор; вскоре поняла, что ослепительно белый колер лика, смешан со свинцовым тоном.

      Она, заметив мой пристальный взгляд, пожала плечами с простодушной улыбкой и сказала: «Болею, но немного, поэтому и еду в Н-ск; у меня искривлен позвоночник, лечили… Вижу, вы заметили это?  На спине  горб…он появился в двенадцать..

     До тринадцати лет я была мечтателем, а  в тринадцать бесповоротно отказалась от блестящих планов на фантастическое, счастливое будущее, послушала папу и решила стать хорошей  хозяйкой и хорошей женой, если выйду замуж. Увы! Тщетно мои помыслы и надежды. Папа мечтал выдать свою нездоровую дочь замуж, надеясь на внуков.  Увы, все кувырком. Были у меня встречи с мужчинами, были пылкие объятия, приближался час чувственности: но мой горб? Мужчины, узрев меня обнаженной, не прикасались ко мне со словами: «Как я попал на крючок  горбунье»? Вот такова моя судьба, ― закончила  Лада со слезами в голосе.

    ― Ла, голубушка, успокойся, ― подала голос рыжеволосая дама, ― нынешние мужчины  сплошь и рядом бесполезные делатели любви, по себе знаю. Как говорится: «Раз, два, три, четыре, пять,  вышел зайчик погулять и мужчине  пора спать».

    Терпилина смотрела на Ладу с великим состраданием: подумалось, что подруги разрыдаются разом.

      ― Девушки, дорогие, успокойтесь, у меня дела с мужскими особями похуже, ― вдруг я  услышала свой голос, ― если говорить о мужчине, к которому еду, это отец моей дочери, но  не симпатия влечет к нему, а месть к человечку, который загнал  меня и моё чадо в тенета неволи, и унижений. Человечек вдруг вспомнил, что я родила от него ребенка. Страшное обстоятельство. Но у меня с ним разговор будет коротким: если  он, хоть взглядом  обидит Викторию,  ―  я достала из сумочки браунинг,― то с ним покончу, как с бешеной собакой.

      Я вдруг забыла настоящее, ибо была во власти воскресающего прошлого; вспомнила то, что свершилось давным-давно.

     Мне привиделся родительский дом, где явилась на свет, где провела лучшую часть жизни, свое детство. О, мое мирное жилище, располагающее к великим фантазиям гордой девочки. О, мой сад, засаженный чудесными деревьями. Яблони, вишни,  груши. Сад, очерченный полосами малины, полями клубники, островами крыжовника. Мне вспомнился летний день. Вокруг стола, в тени развесистой  груши, сидели мои папа и мама и попивали сухое вино. Диночка была  единственным ребенком супругов Польских. Она явилась на свет, когда папе было пятьдесят, а маме тридцать. Родители казались ей святыми людьми: мама виделась кроткой и тихой; глаза ее светились сердечностью. Отец был строг, но и справедлив, если касалось прегрешений дочурки. 

     Образ мамы и папы сгинул, и возникла предо мной  в фантазиях трехлетняя дочь Татьяна; она атакует Никиту Дивова, срывающего с меня одежды. Дивов? Отец моей дочери. Он ударяет ногой ее; девочка пала навзничь, по лицу течет кровь. Моё дите задыхается от страха и боли, кажется,  умирает. Я обрушиваю на Дивова торшер, он отринулся от меня и попытался бежать.

     Маньковская побледнела, лоб покрылся испариной, Терпилина Анна, поцеловала кончики своих пальчиков и послала мне воздушный поцелуй.

      ― Вы так и пристрелите мужичка, не отходя от кассы, как говорят у нас в Одессе? ― возбужденным голосом спросила Терпилина, глаза ее заискрились  восторгом, ― а, если старина идет к вам с добром, а к дочери с любовью?

      ― Не думаю. Никите было отпущено на это двадцать лет. Увы! ― ответила я  и уложила пистолет в сумочку.

       Мои спутницы переглянулись, разом всплеснули руками.

     ― Наш доктор, Ла, ― прошептала Терпилина и прищурила глаза, словно хотела сказать, что раскрыла мою тайну, ― должна  рассказать все о своей жизни; мы должны решить: справедливо ли вынесен  приговор ее  мужчине?

      Намечавшаяся беседа была прервана толчком вагона. Поезд отошел от вокза­ла,.. вот за окном появились заснеженные просторы. Деревья так и бегут, и бегут. Внезапно появилась и пропала колокольня недавно воздвигнутого  Святоалександровского собор  меценатом Леонидом Черновецким.

     ― Великий зодчий был Леонид Михайлович вложил в строительства этого храма немало деньжат, ― заметила  Лада. ―А где же шампанское, ― мысль красавицы сделала скачок, ― пора бы вернуться молодому человеку.

      Словно, ожидая приглашения, появился, в купе начальник поезда.

     ― Могу представиться: Иван Груздев. Мои мальчики обслужат вас в полной мере: вдоль и поперек.

     Как бесшумные тени пронеслись по купе проводники, ― через мгновенье стол накрыт, яства радуют глаз...

      ― Лестно принять вас, ladies, в своём экспрессе, ― прибавил начальник поезда, ― особо поэтессу Дину Польскую, которая прославила свое имя поэмой «Долина лилий». Читал вашу книгу, она очаровал меня в полной мере, первый сорт. Удивлен, герои ваших сочинений сплошь и рядом врачи.  Вы сами доктор, наверное?

      ― Я онколог, ― отозвалась я.

      ― Онколог? Ого! Не сомневался, что вы  серьёзный человек, ― он приложил к груди руку, выражая признательность. Сей жест, сама обыкновенность, но приятная.

     Славянской апологии свойственно пристрастие к сухим оттенкам и жестким тонам лести, все потому, что славяне по природе своей молчуны.

     ― Если вы будете желать лакомство, мы к вашим услугам, ― сказал  начальник, хлопнул трижды в ладоши и выкрикнул: «Огольцы, накрыть вмиг по первому сорту столик для дам».

     

      Поезд на всех парах с грохотом пром­чался мимо какой-то станции, снова появились заснеженные поля, стога сена, силосные баш­ни, деревеньки с хатами, крытыми соломой, с церквушками

     ― Ночь, дамы, впереди, ― выговорила Лада, ― Аннушка, расскажи о своей бедалашной жизни? 

     Анна осветила лицо улыбкой и сказала: «Я буду права, если попросим Дину продолжить поучительную историю о своей жизни. Вы едете в Москву, чтобы отомстить немилому человеку?   

     Я промолчала, но не потому, что решила отказаться от ошеломляющих минут откровения и искренности не очень счастливой женщины, а потому, что меня стали покорять смутные ви­дения, ушедших дней. Их множество, множество, бесконечный поток. Призраки околдовывают сознание. Убийственная мысль. Женщина сильна в борьбе с невзгодами, но слаба в радости познания. Распутная жизнь мужчин ― это суть жизни извращенца, распутная жизнь женщин ― это жизненный порок. Развратники без пощады наказывают  женщин за ее любовь и надежду на счастливую жизнь.

     Призраки завораживают меня.

     ― Если вы, Дина, не решаетесь рассказать нам историю вашей горестной любви, если вам тяжело говорить об этом, то и не надо, ― сказала Лада. ― Ведь каждую женщину мужики топчут ногами, а потом избавляются, как от половой тряпки. Мы слабый пол.

      ― Не все женщины бессильны, ― выговорила я надсадным голосом, метнув на Ладу сердитый взгляд, ― не все дамочки  тешат себя слезами и сладкими надеждами. Мне зачастую удается найти покой и смысл жизни в яростных мыслях о мести.

     Лада и Анна переглянусь, краешки губ Терпилиной тронула улыбка, тут же угасшая.

   ― Знаете, давно хотела очистить душу от воспоминаний; человеку следует выбрасывать сор из души. Знаете ли вы, что память сосредоточена в лобной доле нашего черепа, ― я коснулась  пальцами чела. Хочется иной раз хватить по лбу палкой, чтобы забыться.

      Спутницы снова переглянулись, в глазах отразилась растерянность.

     ― Подумали, что запахло плесенью философских откровений, увольте, это не для меня.

      ― Я прочла, Дина,  ― перебила меня Терпилина, ― все ваши сочинения, и ни в одном поэме вы не касались вопросов тяжкой женской доли. Стихи светозарные, счастливые, а вот теперь, когда узнала, что вы онколог,  хирург, врач тягостной профессии, поняла, почему светлы ваши сочинения: ваша душа находит в стихах великое отдохновение?

    ― Работа, это привычка, ― возразила я, ―  от привычки устают только тело. Проспалась и ты снова полна сил. А, если  тебя пнули башмаком в лицо, а ты не смогла дать ответ, то страдает душа и разум. Нелегко найти способ забыть пинок подлеца. Таким человеком, моим мучителем был  Никита Сергеевич Дивов. Сам себя он любил называть Альбертом  Генриховичем.

       ― Известная фамилия.  Вас недоброжелате­ль родственник великого  актера Дивова, который озаряет небосвод Голливуда?

    ― Мой Дивов выходец из  села Поташ, что на черкасщине. Он редкий тип гомосапиэнса. Его  впору отнести к человекорастениям, если угодно к человекоцветам. Это создание природы взращивалось пороками: завистью, тщеславием, алчностью, надменностью, честолюбием. Безнравственность не бросалась в глаза, так как Никитушка был идеально красив, искусен в очаровании женщин, нежен и всегда благоухал, как  лесная лилия.

      ― Чем он покорял нас кроме красоты? ― спросила Терпилина.

      ― Природа подарила ему таланты живописца, поэта, актера; из его уст текли потоком те слова, которые радует сердца несчастных женщин. Своими достоинствами он обволакивал нас, женщин, как иной цветок муху, и пожирал её. Умел он был в написании портретов прекрасных дам.  Красавец  жил в мире удовольствий, приятности и услады. Некоторые дамы, особенно богатые, предоставляли ему удовольствия даром, а некоторые ублаготворяли его деньгами и иными знаками внимания.

     Никита  любил этих женщин  скопом, не отличая одну от другой. У меня нет ни одного доказательства, чтобы Дивов помнил хоть одну из них.

      ― Дина, я поняла, что обстоятельства не один раз сводили вас с Дивовым? Буду, циничной: он вас не заметил в толпе поклонниц. Но ведь не из-за этого вы планируете снести ему выстрелом башку?

      ― Нет. Гнев в душе человеческой накапливается долго-долго. Прошло десять лет: наконец я получила шанс отомстить.

      ― Вы, в самом деле, собираетесь его убить?  

      ― Нет.

      ― Зачем пистолет?

     ― Чтобы защитить себя от истерик, когда узнает, что  женщина, которая лишила его благополучия, это я.

      ― Ваша цель, Дина, отомстить ему так, чтобы он страдал до конца своих дней?

     Я согласно кивнула. Мы некоторое время молча смотрели друг на друга.

     ― Цель оправдывает средства, дамы, ― подала голос Лада, рассмеявшись, ― ни один мужчина не забудет той женщины, которая отобрала у него шансы вести разгульную жизнь;  Однако нам, милые дамы, не грех выпить шампанского за смелых и решительных женщин, какой есть Дина Ивановна Польская, ―  Лада трижды хлопнула в ладоши.

      В купе вошел молодой человек, без слов открыл бутылку вина, разлил божественный  нектар по фужерам и сгинул с глаз долой.

      ― Девушка, просьба не курить в купе, ― сказала Лада, когда я нацелилась достать из коробки сигарету.

 

     Поезд мчался и мчался, но вот стал замедлять ход. За окном проплыли строения, вырос железнодорожный вокзал. Ряд торговцев  снедью окружили пассажиров, высыпавших на платформу. Мужчины требовали от торгашей пива и вина, дамочки просили кока-колу, фанту и иную сладкую воду.

    Диктор  вокзала  объявила время отправления поезда. Путешественники скопом кинулись к вагонам. Я и Анна поспешили к вагону, купив  у крестьян дюжину пирожков с горохом и капустой и две дюжины пирожных. Вошли в купе. Лада  лежит навзничь на диване. Увидев меня,  Лада чуть улыбнулась, но тут застонала. Пресвятая божья матерь, какой жалкой была улыбка несчастной женщины.

     Я заметила, как холодел ее пристальный  взгляд, как становился  отсутствующим, глаза говорили о забвение плоти, о муках, которые испытывала девушка, пораженная приступом хвори. Измерила артериальное давление: в меру. Пульс ровен.

      В купе ворвался молодой человек со словами: «Все вон из купе, я врач».

      ― Мне, доктор, лучше, ― заметила Маньковская.

      ― Выглядите, вы, больная, не важно, поэтому не суетитесь.

   Доктор долго смотрел на Ладу, вот принялся расспрашивать пациентку о родственниках по восходящей линии, о недугах близких.

      ― Что  вас именно тревожит?

      Девушка пожала плечами.

     ― Я, сударыня, путем пальпации выясню источник боли. Итак, обследую вас. Вижу по лицу, что боль локализовалась в левом яичнике.  При  нажатии на яичник  вы вскрикнули. Самое худшее, это  воспаление яичников.

      ―  Юноша,― перебила я говоруна,― полагаю, что вы еще не  произносили клятву Гиппократа, но вы студент-медик. Студент, лучшее, что, вы должны сделать, оставить в покое больную.

      ― Неужели? ― вскричал он, широко открыв глаза. ― Да кто вам сказал, что я не врач?

      ― Я, доктор Польская, ― отрывисто сказала я и жестом указала коллеге на дверь купе.

       ― Вы, Польская Дина Ивановна,  исследователь раковых образований, ― выговорил он, покраснев до ушей,― я не узнал вас, простите.

       Студент послушно, и тихо, как пес, забравшийся на чужую кухню, поспешил прочь.

     ― Ла, ― спросила я у девушки, ― у тебя следы операции. Хирурги удалили щитовидную железу?  Надеюсь, у тебя  была аденома?

       ― Надежды тщетны, Дина Ивановна, у меня рак щитовидной железы, ― отозвалась Маньковская.

      ― Львиная доля диагнозов  ошибочна, ― возразила я, ― не приговаривай себя к смерти. А теперь ляг в  позу эмбриона  и тебе станет легче.

       Жестом девушка отринула мое намерение помочь ей, легла  на левый бок со словами: «В самом деле, стало легче дышать, и ком в груди пропал. Знаете ли, Дина Ивановна, всегда, когда меня одолевают приступы, мне хочется лечь набок и скрутиться калачом. Спасибо за совет, боль убывает».

      Лада глянула на меня долгим взглядом, как человек, исстрадавшийся от недуга, не веривший, что боль вдруг оставит её.

       ― Дина Ивановна, господи, а ведь у вас на шее  припухлость, какая была у меня. Вот с нее начались скитания по больницам? ― глаза её заблестели тревожным блеском, она чудесным образом уселась на диване, рука, как мне почудилось, потянулась к моей шее. Я отступила на шаг от говоруньи.

     ― Меня опухоль не беспокоит. Однако, Лада, хочу спросить; тебе когда-нибудь де- лали операцию на позвоночнике? У тебя шрам на спине?

      Лада отрицательно покачала головой.

   — У меня такое впечатление, что кто-то когда-то  пытался исправлять тебе позвоночник? Не было у тебя же сколиоза?

      — Вы о чем доктор?

    — Хотя кто-то прекрасно резектировал жировик, а теперь на плечевом суставе наблюдается лишь складка кожи. Извините, Ладушка, за профессиональное любопытство. Впрочем, судя по всему, вы рисковали получить сколиоз, но какой-то хирург сумел исправить чудесным образом позвонки, а затем убрать жировик. Вы, в самом деле, не помните операции на позвоночнике?

     — Не помню, доктор.

     — Странно, но, вероятно,  операция случилась в детстве. Есть немало гениев, которые скрывают свой талант от общественности, ибо признание дарование губительно.

     —  Нет, Дина Ивановна, солгала я: я, действительно, могла приобрести сколиоз, если бы не встреча с необычным студентом  мединститута. Это случилось до того, как у меня объявилась карцинома. Не хотелось еще раз доказывать себе, что  судьба жестоко распорядилась мной, что нет человека несчастнее, чем я. Согласитесь, все болезни мира блекнут перед сиянием клешней беспощадного рака, а тут еще вспоминать и горб на спине?

  

      

      

       Глава 6, в которой автор романа вернет читателей во времена десятилетней давности и расскажет о Дивове Никите Сергеевиче, и о том, как у Дины Польской стал созревать план мести человеку-растению

     

  

       Итак,  2004 год. Полураспад Советского Государства. Украина.

      Дивов Никита Сергеевич стоял у окна кабинета и праздно таращился на двор лицея. Приятные думы владели им. Лихое ли дело стать владельцем частной школы для отпрысков богатых семей? От сей мысли сладостные, мурашки тронули его затылок, по телу разлилось тепло.

      ―Хозяин. Богач! ― пробормотал он. ― Владелец лицея для детей солидных людей. Как сладострастна мысль о том, что завтра будешь на одной ноги с банкирами. Теперь он сможет купить приличный джип. Плохо это? Хорошо. Для начала. Я неглупый человечек и очень хорош собою.

     Дивов обернулся к зеркалу. В его глазах огонь, рожденный словами «владелец и умница». Велика острота ощущения волнения, которое переполняют его сердце. Не каждому мужчине может так крупно повезти в жизни. Ум и красота ― вот мера взаимоотношения в мире достижений. Дивов взялся прихорашиваться, играя расческой едва касаясь усов, бороды.

       Тронул дланью вихры. Красавец. Настоящий мужчина.

      Некое движение во дворе лицея привлекло его внимание. Припал к окну. Во двор въехал автомобиль красного колера, очень роскошный. Прикинул на пальцах: авто  стоит все пятьдесят тысяч долларов. Дверь авто открылась и из салона вышла стройная женщина необычайной красоты лет тридцати, за ней выпорхнула девчушка лет восьми. Незнакомка проводила малышку к дверям заведения, поцеловала ее. Дежурная учительница увлекла девочку в «царство-государство».

     «Где-то встречал богачку, ― подумал он. ― Возможно, она почитатель моего гения живописи или поэзии?  Встречу лично».

      В тот момент, когда дама выходила из здания школы и взгляды мужчины и женщины встретились, директор проговорил: «Мадам, я директор этого лицея,  с медицинским уклоном. Лестно, что вы не обошли внимание мое заведение. Меня зовут  Альберт Генрихович».

     ― А я Дина Польская. Я прослышала о вашей  чудесной школе и решила вам доверить воспитание моей дочери.

      ― Добро пожаловать в наш дом, ― отозвался Дивов, ласково улыбнувшись, ― мой лицей, первый сорт. Многие хотели бы учиться в лицее под названием  «Небесный олимп», но не всем по средствам. Позвольте, мадам Польская, спросить у вас, понизив голос, ― спросил Дивов, составив на устах приятную улыбку, ― мы  с вами   когда-то встречались или мой лицей вам рекомендовали хорошие люди?

      ― Могли встречаться где-нибудь на приемах, а возможно, и в виртуальном мире, пан Дивов, ― откликнулась женщина, ― ныне XXI  век, все может быть.

      Дине было очевидно, Дивов не узнал ее. Это порадовало женщину: тропа к вендетте открыта. Однако мать больно ударило открытие, что Никита не заметил  родную дочь и прошел мимо Виктории, не взглянув на неё. Впрочем, через минуту она повинилась самой себе, что Дивов и не мог признать дочь, ибо видел ее в трехлетнем возрасте  и почти десять лет тому назад.

    От сих рассуждений горечь и досада наполнила душу, она почувствовала,  как мучительно забилось сердце, а от этого Дина стала задыхаться; но  бешеным усилием воли овладела собой.

    ― Виртуальный мир, мадам, это неплохое место для нынешнего поколения, ― выкрикнул Никита Сергеевич.

       Дина слышала напыщенные фразы,  пустые,  вопросы, ей не хотелось отвечать.

     «В последний раз, ― подумала Дина, ― я представлялась ему  уличной девкой, а теперь  вижусь состоятельной дамой и поэтессой.  Ярлык поэтессы хорошее прикрытие для мстителя: маленькая  уловка отнесла меня к поклонницам таланта поэта.  Дивов недостаточно гибок умом, едва ли способен связать суровой нитью лоретку и богатую леди».

   

      Дивов корни своего скромного рода крестьян ос­тавил в селе. Отринул он и родной язык. Ему всегда чудилось, что украинская «мова» говорит о сельском про­исхождении.

     — Я русский,— любил говаривать он, шутя,— родом из Томска, но очень люб­лю Малороссию. Вероятно, у меня корни русинов. Мама моя была по фамилии Атапина. Из дворян. Знаете, мои предки были ссыльными; все из-за политики.

      Пришло время Независимой Украины. Сейчас можно говорить на родном украинском языке, на улицах ни­кто не высмотрит в нем сельского мало­го.

     «Однако, ― подумал Ди­вов, расставшись с дамой в красном платье, ― она красивая, аж, в глазах темнеет. В моей голове дежавю, или я ее, в самом деле, когда-то видел»?

      Он, вернулся в кабинет, опустился на стул, стоявший возле зер­кала, расправил кудри, ниспадающие на чело, выговорил: «Наше время требует силы и воли от благоразумного человека и, чтобы стать бизнесменом, а то и депутатом Верховной Рады надо проявлять гибкость рассудка. Деньги, деньги, деньги. В них беспредельная власть и сила».

      Мысль сделала скачок.

    ― Рита, Рита, Маргарита, моя милая старушонка, не тебе ли я обязан своим благополучием, ― пробормотал он.

     Когда заря юношеской красоты пропала в облаках наступающего ненастья сорокале- тия, отобравшее у него ослепительно белый лик, который так восхищал женщин,  он не нашел ничего лучшего, как обязать себя разбогатеть. Еще немного и он старик. Ему будет пятьдесят.

      ― Рита. Кажется, тебя полюблю по настоящему, ― пробормотал он.

     Маргарита Колодезная  была супругой новоиспеченного милли­онера Вадима Герш- вина. Этакий старец, лет шестидесяти, поверив в чудо современной медицины, вернувшей ему особенности молодости, женился на молодой девице из хорошего рода, но не совсем привлекательной, ведь кому-то надо оставить добро, нажитое гибкостью ума и решительностью нового украинца?

     В то славное время, когда Гершвин наживал миллионы на простоватых украинцах, шаря у них по карманам, Дивов торговал своими картинами на Католической площади, а картины были хороши и успешны. Крестьянская смекалка подсказывала ему, какие обстоятельства могут вырвать  из бездны надвигающейся нищеты. Это преподнести ценителям живописи, но не из бедных, ностальгическое настроение о прошлом; стало быть, выписывать в великом совершенстве сельские украинские пейзажи: хатки, коровок, стада овец, пастушков. Нынешние депутаты сплошь и рядом из сел, его шедевры сблизят избранников народа с простым народом. Создавал он портреты красивых дам с пристальными, проникающими в душу взорами. Пришло на ум продавать сборники своих стихов. Он привык рассматривать уличную картинную галерею, как поле битвы и проявлял иной раз остроумие в диалогах, любил рассказывать анекдоты,  приносил на базар новости. Это выделяло его в сонмище художников, но не настолько, чтобы стать «значительным» господином. Увы! Киев полон талантов. Находкой была мысль, которую живописец воплотил в реальность, Никита написал свою особу в платье придворного щеголя эпохи Петра Первого. Множество женщин останавливались и любовались его шедевром, замечали художника, а заметив сходство ликов художника и портрета, смущались, иной раз, восхищались живописцем. Так появились слухи о благородном происхождении Никиты.

     Картину не купили, но иные шедевры так и пошли с рук. Любил он, шутя заметить: «Это портрет барона Бирона, моего дальнего родственника».

      Знатоки живописи, прекрасные дамы, краснели до корней волос, когда приобретали у него картины, одаривали его блистательными взорами, которые обещали легкие победы. Среди множества поклонниц Никита высмотрел некую госпожу. Ей было  на вид лет сорок пять; это была полная женщина. Томный взгляд этого «пончика», как прозвал ее великий маэстро, выказал её тайные чувства. В тот момент, когда она намерилась заказать у него свой портрет, Дивов не подозревал, что говорит с самой богатой женщиной Киева,  поэтому был холоден и надменен с ней, как и любой живописец, знающий себе цену, а цена была без меры велика.

     ― Эта пышка, Ник, жена банкира жена Гершвина, ― сообщили ему приятели, когда леди снова материализовалась у мольберта, ―  с нее можно содрать немало деньжат.

    

 

 

       Глава 7, в которой автор расскажет о супруге банкира Гершвина, ее прихотях и о том, почему она воскликнула: «Как хорошо быть женой банкира»!

 

 

     Лик Риты Колодезной еще не потерял привлекательности: это изнеженная блондинка с копной золотистых волос, греческим тонким носом, маленьким ртом и голубыми глазами.

     ― Вы, господин Дивов, лучший в нашем городе художник, ― сказала она, когда живописец оборонил на даму восторженный взгляд,―  напишите мой портрет, но так, чтобы я не была очень пышна. Моя подруга Дина рекомендовала вас.

     Маргарите было сорок восемь лет. Роста она малого. Никакие хитрые укра­шения не могли скрыть ее мощные груди, а обувь на высокой платформе, прибавить роста.

     «За кучу долларов можно и кикимо­ру красавицей написать,― подумал живописец Дивов,― наша работа, подневольный труд.

     Живописцы имеют необыкно­венную наблюдательность, скоро Никита отметил, что старушка решила околдовать его; она стала появляться в мастерской в коротких шор­тах, облегающих платьях.

     ― Я все же хочу, чтобы вы написали меня лежащей на диване,― вдруг сказа­ла она, –– и хотелось бы выглядеть моложе и не слишком полной. Хочется привлечь к своему телу внимание супруга.

      ― Я согласен, мадам. В этой позе вы само совершенство, — солгал он.

     ― Прошу вас, Никита, не называйте меня мадам, зовите просто Рита. А я вас буду называть Никитушка, долой иностранщину.

     После этой встречи Никита стал замечать, а потом и ощущать на себе влюбленные взоры Риты.

     ― Мы женщины, ― как-то сказала Рита, ― когда достигаем сорокалетнего возраста, чувствуем потребность любить неведомого молодого человека, любить необычайной силой, страстно. Но более всего нам любо желания быть любимой. Почему? Не знаю. Такова природа.

 

     Так случилось и с госпожой Колодезной. Ее сердце и душа требовали любви. Резонно спросить: догадывалась ли 50-летняя дама, что причиной внимание красивого мужчины была страсть к  деньгам  прекрасной дамы?  Не хотела додумываться.

     Проходимец взялся кокетничать с ней. Задержи­вать на ней взгляды, касаясь взором ее  «ножек». Однажды художнику в творческом поиске случилось приподнять натурщице неприлично высоко подол платья: встретились глаза. Мужчина и женщина покраснели.

     Тем же вечером он рассказал ей о своих планах, надеждах создать свой собственный лицей. Дескать, живопись и препода­вание в школе не дает должного дохода. А жить хочется не хуже других.

     Колодезная  Рита выслушала своего героя в полном молчании, не задавая вопросов, вперив, в него пронизывающий взгляд. Ненароком мужчина тронул ее руку, потом обнял талию и коснулся пальцами ее колена.

      ―  Никитушка, будет тебе и дудка, будет и свисток, когда пойму тебя, ― вполголоса сказала Маргарита. ― Впрочем, моему мужу, Вадиму Гершвину, уже за шестьдесят, ему не интересны женщины, а тем пуще собственная супруга.

     Тут дама посвятила художника в тайну: она никогда не получала удовольствия от любовных утех. Не было у Риты, той любви, которая  могла бы довести до беспамятства, а ведь некоторые девицы от удовольствия, которое доставляют мужчины, теряют сознание…

      ― О! Как хочется, дорогой, любить и быть любимой, ― с этими словами женщина поцеловала Никиту в чело.

   ― Не выпить ли, Никитушка, нам шампанского, ― произнесла немного торжественным голосом Маргарита.

     ― В самом деле, отчего нам не выпить шампани, Ритушка, ― красавец-мужчина, поцеловав ручку даме.

    ― А теперь, Никита, ступай восвояси, ― властным голосом выговорила мадам Колодезная, ― нужно побыть в грустном одиночестве.

    Вот пришло и однажды. Она позвонила по телефону, сообщив, что муж, Вадим Гершвин, отбыл в командировку на целую вечность; этим вечером они могли бы завершить картину. Никита поспешил на свидание. Рита лежала на широком ложе в платье простого покроя,  которое подчеркивало ее достоинства: прекрасный загар, гладкую кожу; взгляд полон ожидания.

      ― Я люблю тебя, ― вскричал он и упал перед нею на колени, полонив ее ножки.

    –– Я тоже, Ники, ― отозвалась мадам, потеснившись на кровати, ― Господи, Никитушка, что мы с тобою делаем, ―  возроптала она, когда он привычной рукой стал совлекать с женщины платье. ―То, что мы делаем, милый, безумно и стыдно, ― прошептала женщина. ― Что подумает обо мне Гершвин, если узнает об этом?

      –– Хочет ли Вадим узнать о том, что рогат?

    Взоры мужчины и женщины встретились: банкирше привиделась в глазах Никиты неистребимая страсть.

      –– Я, любимая, никогда не встречал женщины прекрасней тебя. Ритушка, тебя созда- вал сам  господь Бог.

     –– Ты, Ники, гениален в обращении с нами, с женщинами, мне наплевать на твоих прежних девок, а теперь докажи юной ученице, что есть в мире настоящие мужчины, –– Рита поднялась в ложе и устремила взгляд на зерцало.  Позлащенная светом свечей она торжествовала пышная и обольстительная в роскошной спальне, где каждый предмет подчеркивал ее достоинства. 

     Мужчина привлек Риту к себе, и они разом пали на ложе. Разом вскрикнули, ибо мужская плоть вошла в глубины женщины, а уста его и длани разжигали в пучине плоти Риты огонь всепоглощающей чувственности.

    «В самом деле, кожа Ники, пахнет, как лесной ландыш, голова кружится, я таю, как кусочек сливочного масла. Девочка не обманула меня, –– пронзила ее восхитительная мысль, –– в самом деле, Ники, мужчина-цветок, пожирающий мои телеса.

      Наслаждение к Рите приходило изнутри, оцепляя бедра, дубраву свиданий.

      –– Господи, наконец, меня, догнал всемогущий оргазм, –– стиснув зубы, прошептала она.

      Но вот на плоть её обрушилась истома в теле и радость на душе.

     С нежностью женщина глянула на Никиту и прошептала: «Хорошо, Ники, быть же- ной  банкира. Ты самый лучший наездник»!

 

     Таким путем великий живописец стал  владельцем лицея.

    

  

 

        Глава 8, в которой Дина Польская невольно подслушает дивный монолог Лады; в которой читатель узнает, что Дина и Лада были давними знакомыми

 

     Поезд набирал скорость. С величайшим грохотом состав мчался по болотистой низине, пределы которой тянулись до горизонта. Я невольно вслушивалась в убаюкивающий ритм колес вагонов, вот перестала глядеть в окно и устремила взор на спутниц. Девушки, казалось, дремлют. Снова посмотрела за окно: вдали, в сумерках, в домах зажигались желтые огни. Снова прислушалась к ритмичному постукиванию колес вагонов, опять кинула взор на попутчиц: спят. Подумала о том, что приближается новогодняя ночь и о том, что следует девушек разбудить, с этим и смежила глаза.

     Разомкнула веки: рядом со мной Лада глаза ее лихорадочно блестели, она протянула ко мне руку и коснулась моей опухоли на шее.

     ― Ого,― прошептала она,― ее губы дрогнули, я решила, что Маньковская пыталась улыбнуться, но гримаса увиделась жуткой ухмылкой, ― а ведь  доктор Дина больна раком, ― прошептала она и отдернула руку от опухоли.

    Этот жест и слова заставили меня вздрогнуть. Мне стало несказанно жалко себя оттого, что каждый человечек, смахивающий на Ладу, сможет разглядеть на моем теле корни тягостной болезни. Стало душно от думы, что скоро останусь одна, как перст на дороги, ведущей в загробный мир. Страх обуял мой разум; мне показалось, некая сила стала оцеплять мою плоть стальными обручами, но подумала о том, что припухлость не доказывает, что у меня рак. Мелькнула мысль, что следует посетить лабораторию, дабы доказать себе, что я здорова.

    По звуку некого движения поняла, что Лада опустилась на соседний диван. Я чуть размежила веки. Спутница глядит на меня пронизывающим взором, слезы выступили на глазах. Я вдруг сделала открытие:  милую подругу не будет радовать моя болезнь, Лада, не тот человечек, которому становится хорошо, когда кому-то плохо.

     ―Ла, ― негромко спросила я, ― отчего у тебя глаза на мокром месте?

    Ла издала вздох, глянула на меня таким жалобным взглядом, что меня едва не поразил приступ горестного плача.

    ― Доктор, ― внезапно улыбнувшись, проговорила она, ― а ведь мы с вами давно знакомы. Если помните советское время, на территории нынешнего онкологического центра, теснилось пару дюжин домиков и полдюжины двухэтажных коттеджей, в  одном из которых жила я с родителями, бабушкой. Тогда улица называлась Вышинской, а номер нашего дома был 69-м.

   Когда началось строительство больничного комплекса, жители околотка  стали покидать свои дома, и перебраться в более благополучный район города, кроме моих родных. Во времена  баталий мне было двенадцать лет. Хорошо ли было мне  жить в одиночестве без друзей и близких. Горе было и оттого, что у меня не было братьев и сестер. Иные родственники, кузены и кузины, жили за пределами столицы. Младший кузен учился в Вузе в Москве, старшая сестра училась на юриста в Львове, самый старший кузен открыл свой бизнес в Германии. До меня у близких не было дела, ибо я была, как говорил старший брат, малявкой.

     Строительство корпусов клиники в высшей степени огорчало бабушку, но старушка до последнего вздоха держалась за свою родовую усадьбу.

     Она была великим флористом. Ей удалось вывести лилии невиданных розовых тонов и изумительного запаха; лестна была мысль бабушке, что внучка любит ботанику. Не скрывала она намерений преподать мне курс селекционера, с тем, чтобы я продолжила ее дело, поступив в университет.

     Но её не стало, мы переехали в другой район города. Мои родители забыли о старой усадьбе, но я посещала родную обитель. Дом еще много лет  торжествовал на территории онкологической клиники, и не исчезла  оранжерея, которую лелеяла моя бабуля. Вы помните, Дина Ивановна, как охранники доставили в ваш кабинет маленькую девочку в платье розового колера с тройкой розовых лилий из оранжереи?

     Вы сказали: «Девочка, я часто тебя вижу у оранжереи. Ты внучка  Дубровиной?

     Я согласно кивнула.

     ― Тебе, Лада, голубушка моя, не надо таиться от сторожей; приходи в оранжерею, когда хочешь, ― сказали вы. Вы помните это?

     ― Мне запомнилась девочка в розовом платье и с розовыми лилиями в руках, ― улыбнувшись, ответила я, и коснулась руки девушки, ― но, помнится, ты больше не приходила в оранжерею?

      Маньковская пожала плечами со словами: «Вечером узнала от папы, что в клинике лечатся тяжелобольные люди.

    Позже мне рассказали добрые люди, что никто из пациентов сей больницы не выживает, все, как один, отправляются на кладбище. Горемычных особ убивает рак, вида краба. Нашелся родственник из Владивостока, студент мединститута, который показал мне фотографии  опухоли: онкологическое чудовище, называемое раком, напоминало краба. Поведал говорун, что рак, убивший человека, превращается в маленьких крабиков, покидает  мертвое тело, прячется в прудах, в речках, в росистой траве, и могут хорониться в оранжереях, для того, чтобы нападать на людей. Но я осмеяла его, сказав, что он «дурак, какого мир не видел».

     ― Сколько тебе было лет?

     ― Двенадцать!

     ― Возраст причуд, Ладушка. Все-таки, отчего ты перестала бывать в оранжереи?

    ― Внезапно потеряла любовь к бабушкиным цветам, а у меня появился интерес к людям, хворающим карциномой.

     ― Ладушка решила стать онкологом или хирургом?― спросила я.

     ― Нет, мне это не по силам: врач, это профессия, которая  требует таланта и терпения, а мне нравится наблюдать за вещами, размышлять о них и не больше.

     

 

 

     Глава 9, в которой автор романа  расскажет о том, что думают об онкологических клиниках и пациентах клиник некоторые горожане, не пораженные раком и те, кто не избежал кары дьявола

    

    

      Если обычного человека не настигла карцинома, саркома, хориокарцинома или иная злокачественная опухоль, он далек в думах о коварнейшей болезни, которую в XXI веке можно назвать пандемией. Не секрет, что эпидемия новообразований, называемых раком, уносят на тот свет каждый год не менее 14 -15 миллионов человек.

   Ещё древние китайцы порядка двух тысяч лет тому назад описали самый распространенный вид злокачественной опухоли, рак молочной железы, при этом известив восточный мир, что болезнь многолика: сколько в мире женщин, столько в мире разновидностей опухолей. Зачастую становится фактом, что каждой женщине надо особое лечение. Что и говорить, Бог преисподней Янь-ло бесконечен в фантазиях зла.

   Китайский лекарь, Конфуций, две тысячи пятьсот лет тому назад предписал человечеству и врачам бороться с раком хирургическим путем и дальнейшим прижиганием ядами остатков раковой ткани. Особый успех приносили крохотные взрывы порохом со смесью мышьяка. Известны были во времена Конфуция мази, содержащие яд скорпионов и корень женьшеня. Исходя из добрых дел великого лекаря, явилось мнение, что врачевать больного раком необходимо удалением опухоли и это может спасти человека, но запущенную болезнь врачевать нет резона. Конфуций был и философом и по этому поводу написал стихотворное сочинение, доказывающее, что бороться с хворью нет смысла:

                                                   Я зря поверил воле волн,

                                                   Разбился в море утлый челн,

                                                   Надежда канула в пучину

                                                   И я оставлю жизнь в глубине,

                                                   А плоть проглотит страшный рак.

 

     Благо! В начале XX века, в 1902 году, русский хирург Дерюжинский С.Ф. сумел доказать, что «не каждой карциноме дано проглотить гомосапиэнса», не каждой опухоли дано убить человека. Хирург под наблюдением профессора Дьяконова И.И. провел три операции по иссечению желудка, пораженного раком. Два пациенты благополучно прожили до старости, однако один погиб, но от гнилостного перитонита, а не рака. Так или сяк, ученые сумели уничтожить раковую опухоль, подарив человечеству надежду.

     Но вернусь к доброхотам нынешней эпохи, мысли которых далеки от рака, который пятясь, отправляет в могилу ближнего.

    Итак, что сделает здоровый человек, высмотревший в нескольких шагах от себя онкологическое заведение? Горожанин не окинет больничный двор пристальным оком, не будет отыскивать взглядом среди страждущих своих знакомцев, не разделит взором ватагу больных и врачей, он прибавит шага, как говорят в армии, и с этим пропадет с глаз долой пациентов, теснящихся у окон клиники, ожидающих прибытия экипажа  Смерти.

     Горожанин не трус, ибо он образован, так как прочел немало книг о злокачественных образования: о саркомах, карциномах, ему ли остерегаться недуга? Почему же гражданин не боится хвори? Гражданин отлично знает, что «корявая клешня краба» не  может коснуться его плоти, ведь субъект заговорен от страшной болезни.

    Статистика не может дать точных данных о смертности от рака в мировом масштабе, но мне кажется, что сего лучше не знать: жил человек, заболел раком. Слава богу, отмучился.  Christen, credo.*

    Однако пришло время сказать несколько слов о тех, кто квартирует в онкологическом центре № 69, что на улице Верховной, 69.

     Бросился в глаза приземистый мужчина лет сорока, который стоял у входа в искомую клинику. Заметил, что глаза его горели решимостью и азартом, на тонких бледных губах блуждала пренебрежительная улыбка. Наши взоры встретились, мужчина оценил меня пронзительным взглядом со словами: «Ну, что, дядька, пришел в онкологию за повесткой на цвинтар, или думаешь, перехитрить рак? ― говорун подмигнул, широко осклабился и протянул руку мне руку. ― Бочков Коля, ― представился он и набычился. Тут я высмотрел, что собеседник горбат. Мой открытый взгляд был замечен несчастным малым, он прибавил: «Мой горб надежная защита от прочих болезней, а особенно от рака. Копейка идет к копейке, а хворь хвори избегает. С меня и горба хватит. Кстати, как тебя, дядька, дразнят?

       ― Мазай Иван, ― ответил  я.

    Горбун окинул взором зевак, собравшихся в холле клиники, счел, что поступит правильно, если поддержит дух болящих добрыми словами: «Уверяю вас, горожане и селяне: к тому человеку, у которого есть горб или другая солидная болезнь, рак не подползет. Клянусь сколиозом»!

     Дверь лаборатории открылась, появилась на пороге медсестра.

    ― Кто вчера делал пункцию  на определение раковых клеток? Мужчины заходите к доктору. Кто самый смелый?!

     Я заметил, что Бочков сделался пунцовым, он бросил на девушку взгляд, в котором были видны страх, бешенство и надежда.

    ― Бочков Николай Иванович, что вас беспокоит? ― спросила дама, сидящая у компьютера, ― на что жалуетесь?

     ― На что мне жаловаться, доктор? Только что на горб, но некоторые девушки счи- тают горб украшением,  ― возвысил голос горбун. ― А так я здоров, силен, с легкостью забегаю на пятый этаж. Никаких болезней не боюсь. Мне, Виктория Алексеевна, больше нечего добавить.

      ― Я тебя, Коля, должна огорчить: в твоей опухоли обнаружили раковые  клетки.

      ― У меня рак, ― прошептал Бочков. Зрачки его расширились, взор стал невидящим.

    ―  Мне капут, ― повторил он и опустился в кресло. На некоторое время Бочков застыл в недвижимости, подобно деревянной кукле, но поднялся из кресла и в полной растерянности вышел из кабинета врача.

     

 

          Глава 10, в которой автор вернется к истории жизни Дины Ивановны

 

     ― Милые подруги, ― подала голос Терпилина, ― не много ли мрачных историй везем с собою в будущий год. Хорошо в новогоднюю ночь порадоваться и победам женского батальона? Как я поняла, Дина, когда вы узнали, что Дивов разбогател, вами овладело желание узнать причи­ны обогащения?

     ― Я догадывалась, что для него самый верный путь к деньгам, ― это околпачивание пожилых одиноких дам и старых дев с притягиванием капитала старушек в собственный карман.

    ― Пришло время, Дина, отобрать нажитое хитростью добро? Вы горели жаждой мщения?― спросила Терпилина.

     ― Но как рассчитаться с человеком и убедиться в том, что ты отмщена? Как познать радость вендетты, Дина Ивановна? ― выговорила Лада. ― Как придать ничтожного челове­чка унижению, более страшному, чем унизил он тебя, ― при этом простодушном возгласе Лада сделала невольное движение и умолкла. Я решила, что она собиралась с мыслями, чтобы продолжить монолог.

     ― В ту пору, милые дамы, ― прервала я ход размышлений Маньковской, так как не хотелось слышать общих фраз об общих местах, ― газеты и телевидение рассказывало о художнике, создавшем лицей «Небесный олимп» для особо одаренных детей из порядочных семей.

    Я появилась с дочуркой в учебном заведении, щедро оплатив первый курс, ибо все продумала, рассчитала.

     ― У вас была уверенность, что Дивов вас не узнает? Вы настолько изменились? ― спросила Терпилина.

    ― Дивов недостаточно гибок умом, едва ли он способен связать суровой нитью жалкую  уличную девку и поэтессу, которая имеет значительный капитал. Однако, дамы, представьте аудиторию. Вот входит в класс Никита Сергеевич. Новобранцы приветствуют его дружным «здравствуйте».

    ― Я директор лицея, ― сообщил он, ―  Никита Сергеевич Дивов.  Я буду вашим классным руководителем, ― он жестом велел сесть за столы.  Извлек из кейса журнал, сказал: «Сейчас каждый из вас расска­жет все, что он знает о себе и родителях, хорошо? Петровская Катя, покажитесь, дитя, расскажите о себе.

     ― Мой папа бизнесмен, ― с места в карьер заявила прехорошенькая девчушка, оде- тая, как заметил Дивов  «во все дорогое»,  ― он имеет свою фирму: «Недвижимость».

      ― Хорошо, ― отозвался Дивов, улыбнувшись.

    ― А мой дедушка, Вадим Гершвин, владелец самого крупного банка в городе, ― сказал  мальчик, обведя взором одноклас­сников.

      ― Внук рогоносца Вадима, муж Риты, ― пробормотал  он.

     Но тут Дивова прошиб холодный пот, бисеринками выступила влага на щеках.  Ему пришла на ум дикая мысль, что внук банкира каким-то образом расслышал его бормотание. На  физиономии учителя проявилось вы­ражение всепоглощающего холопства, всемогущего подобострастия, перед детищем состоятельных господ.

      ― Твой дедушка и твой папа в великих деяниях. Строят цивилизацию, европейскую Украину. Не забывают и нашу национальную культуру. Спасибо им от Украинского народа. Большое спасибо.

    Никиту Сергеевича взяла охота без конца восхвалять власть имущих нашего неуютного и скорбного мира простых людей, но уси­лием воли он опустил глаза в журнал,., пронеслось в сознании приятная мысль, что внук банкира перескажет дедушке суть его монолога,

      ― Валентинов Антон, кто вы?

      ― Я сын районного прокурора, ― сообщил мальчик, оценив учителя, как подумалось учителю, немного высокомерным взором.

      ― Слышал и не раз, обвинительные речи вашего отца, ― солгал Дивов, ― учиться, учиться и учиться у него.

      «Собственное дело, ―  подумал Дивов, ― открывает перспективы. Крутись, вертись, хватай деньги, не ленись. Но будь благоразумен.  Благоразумие ― вот мера благосостояния».

      ―  Исаий Гринберг?

      Поднялся мальчик со смышленым лицом.

      ― Надеюсь, что твои родители не имеют заводов и пароходов?

      ― Имеем несколько магазинов, ― ответил Исаий,― поставим вам товары с большой скидкой.

      Перекличка учеников продолжалась, урок подходил к концу: «Таня Польская? Кто такая?  Кто твои родители? ―  спросил Дивов голосом, в котором сквозила усталость.

      ― У меня только мама, ―  откликнулась девочка, улыбнувшись.

    «Эта девчушка дамы из красной машины,― подумал он, ―  вырастет,  будет красавицей»!

     И снова у него появилось ощущение, что он прежде встречал маму этой девочки, но когда, где? Женщины, особенно красивые, легко меняют свой лик косметическими хитростями.

     Он решил, что если сталкивался с этой женщиной, то в прошлой жизни преподавателя черчения в школе № 31. Пятнадцать лет неблагодарной работы.

     ― Где твоя мама работает или служит, девочка?

     ― Не знаю.

  ― Нынешнее время,Таня, смутное, но радостное, наш героический народ семимильными шагами спешит в светлое будущее. Ныне не каждый украинец знает, где он работает. Завтра расскажешь о том, где служит твоя мама, хорошо?

      Звонок. Занятия окончены.

     Дивов  был доволен  собою.  В кабинете он снова прихорашивается у зеркала. Прядь черных волос, ниспадавшая на лоб, подчеркивает белизну его кожи: он все еще хорошо выглядит.

  

   Этим же вечером мое любимое чадо вдруг спросила у меня: «Мама, где ты работаешь»?

      ― Зачем тебе, дите, это знать? ― спросила я у дочери.

      ― Учитель спрашивал.

     В эту минуту я пожалела, что затеяла игру в вендетту, ведь рано или поздно, Дивов может узнать меня, смекнуть, что Таня его ребенок. Я с ужасом постигла, что по глупости  ума, втянула в мерзкое дело свое любимое чадо; не сдержав слез, я разрыдалась.

      ― Мамочка, отчего плачешь? Тебе очень плохо? ― тут дочка обняла меня за талию, и мы сели на диван. ―Мамочка, мы бедные? Зачем мне школа для богачей, я могу учиться в  школе  для бедняков.

     ― Мы, дочурка, не бедны, ― откликнулась я, прижав дочь к груди. ― Денег у нас хватит на весь твой век. Ты получишь образование в лицее, поступишь в университет, хватит для тебя денег и для приданного. Только один наш дом стоит миллионы долларов. Будет туго с деньгами, продадим дом, купим хижину поменьше, но снова будем богатыми. Главное в моей жизни, деточка, это ты и твое счастье.  Иди, родная, спать; утром скажу, кем работаю.

      Сон не шел в руку; было о чем подумать.

     

     Господи, ежели ты еси на небеси, подтверди, что мне  удалось отойти от ремесла куртизанки, после окончания университета.

     Как бы я не была осторожна, как бы, не были могущественными ушедшие любов- ники, правда о прошлом может всплыть нежданно-негаданно и поразить невинную дочурку, уничтожив ее будущее. Решила стать  деловой леди, материализовав свой замысел, который должен принести мне авторитет. Удалось создать кабинет гинекологии, позже гинекологической онкологии. Не сразу, а постепенно, стала  осознавать, что медицина, в самом деле, мое призвание, как говорил мой дед.

      Пришел успех,  пришли деньги.

     Постановила изгнать из города Никиту. Однако горький жизненный опыт доказывал, что я  не заговоренная от ненастий жизни, в любой миг моя жизненная влага иссякнет, а ребенок может стать сиротой. А ведь у меня нет надежных друзей, исчезли из поля зрения родственники; вдруг подумала: так ли плох как отец родной дочери, Никита? Сомнения овладели мной; с  опасениями пришла растерянность.  У меня родилось горькое предчувствие неведомого неотв­ратимого несчастья; вся моя жизнь привиделась мне сплошной мукой. Сознание, что роль Дивова-отца может лишь покалечить душу и сердце дочери, ошеломило меня. Я представила лицо человека, иссушенное страстями. Интуиция женщины утвер­дила: надо действовать тайно, скрытно. Дивов должен быть изгнан из города и все тут.

     «Утро вечера  мудренее», ― пробормотала я и тут же уснула.

      Итак, милые дамы, наступил новый день.

    Из салона автомобиля выпорхнула Вика, поспешила к лицею. Никита Сергеевич  сторожил девочку у входа в класс.

     ― Ну, что, малыш, ты выполнила просьбу учителя? ― ласковым голосом осведомился он.

      Девочка передала директору записку со словами: «Это от мамы».

    «Жду Вас вечером у себя. Адрес: Стрелецкая, 25.  Ровно в семь пополудни. Дина Польская». 

      

    ― Нынешний родитель ни то, что раньше,― вслух подумал Дивов. ― Нахапали денег по горло, буржуи, теперь унижают товарища Дивова, простого учителя, выходца из села, который добивался успеха честным трудом, а не …

     Мучительные раздумья околдовывали, Никиту. Странное содержание записки? Так  и дует ветер надменностью от богачки. Нет в мире справедливости. Черт знает что? Впрочем, так ли я скромен? Живописец, хоть куда. Имею свою галерею. Поэт. Кстати, дамочка тоже поэт. Может, хочет поговорить о поэзии? К тому же она женщина очень состоятельная: дом в богатом районе города и автомобиль у нее не под стать моему? Как я прокачусь по району богатеев в подержанном «BMW»? Собаки и чучмеки будут смеяться до упада. Эти богачки делают  все, чтобы унизить бедного учителя.

    Чтобы снять ход несносных размышлений, он выпил рюмочку коньяку. Открытое признание самому себе в том, что он бесконечно талантлив, успокоило Никиту Сергеевича. Немалое время герой рассматривал проспекты своих поэтических изданий, изданные книги, наконец, стал перечитывать  строки своих поэм. Первый сорт. Вот любимый стишок:

 

                                         Эй, дружок,  меня послушай,

                                         У стиха немного слов,

                                         Песнь козла стучится  в душу,

                                         Друг козла, к хвале готов..

 

    Что и говорить, четверостишье, первый сорт, Никитушка».

 

    В дверь купе постучали, на пороге появился молодой человек с бутылкой шампанского: «Сударыни, сейчас, 22  часа по московскому времени, через два часа над Россией  пронесутся звуки московских курантов», ― сообщил проводник с очаровательной улыбкой, ― а в Киеве   патриоты запоют песню «Славься мила Украина».

      ― Шампанское, Роман,  оставь на столе,  ―  опять подала голос Лада, ― мне  стало лучше, мне стало хорошо, как никогда. Дина Ивановна дала мне ладный совет, касательно позы эмбриона, Я минутку полежала ничком, боль покинула мою хилую плоть. Знаете ли, dear ladies, как говорил товарищ Сталин: жить стало лучше, жить стало веселей, хорошо бы и дольше.  

     Лицо Лады оживилось: воскресли неподвиж­ные и грустные глаза, на щеки набежал лихо­радочный румянец, пригрезилось мне, что де­вушка так и светилась, исторгая радость и теп­ло. Вот она сомкнула веки на минуту, ее тонкое лицо в ореоле прекрасных каштановых волос было детски наивно.

    Мне вспомнилась девочка в розовом платье и с розовыми лилиями в руках. Я устремила взор на Ладу: смежила веки:  и снова вижу Ладушку Маньковскую, девочку двенадцати лет.

     ― Лада, скажи, отчего ты пе­рестала бывать в зимнем саду после нашей встречи? Не могла ты, упрямица, вдруг  разлюбить бабушкины лилии?

     ― Это так, Дина Ивановна, ― отозвалась Лада, слезы выступили на глазах,  ― это так,  доктор,  ― повторила она, испустив вздох, будто пробудилась от пасмурного сна, ― я не хотела появляться на ваши глаза, ибо обманула вас. Вы решили, что девочке двенадцать лет, а мне было почти пятнадцать. Знаете ли вы, док, как относятся к нам, страшилам, здоровые люди? Они шарахается от нашего брата, как от чумного.

      Вам, док, тогда не удалось рассмотреть на моей спине горб, а я была этому раду: мне хотелось, чтобы хоть один человек думал, что я  цветущая девчонка. У лжи ноги коротки,  мадам Польская, ― с этими словами Лада поднялась с дивана.

    Невольным взором оценила ее рост: чуть больше полтора метра. Теперь сразу бросилось в глаза ее худенькое, как у ребенка, тельце. Очевидно, девушка узнала о моих мыслях; ее плоть затрепетала.

      ― Горб оседлал меня в тринадцать лет, ― всхлипнув, выговорила девушка.

     — Повторяю, Лада,  кто-то прекрасно резектировал жировик, жир распался, а теперь на плечевом суставе наблюдается лишь складка кожи, наполненная лимфой. Получается, что сколиоз мино­вал тебя или какой-то гениальный хирург сумел исправить чудесным образом позвонки. Ты не горбунья, голубушка, возможно никогда и не была горбатой? Ты должна припомнить необыкновенную встречу со странным челове­ком, который называл себя врачом? Есть немало гениев, которые скрывают свой талант от общественности, ибо признание дарование губительно для субъекта с искрой божьей в голове.

      — Было в моей жизни необычайное свида­ние, но с вечным студентом мединститута. Странный парень. На вопрос, на каком курсе он учится, он ответил: «Я учусь между 4-м и 5-м курсом».  Глупый ответ или нет, я не знаю, но факт, что малый никогда не учился  в институте». Впрочем, Дина Ивановна, мне жаловаться на горб грешно, так как Ладушке вырезали злокачественное новообразование: рак щитовидной железы. Вот уж болезнь, как болезнь! –– последние слова она произнесла с надрывом в голосе и посмотрела на меня так, что я поняла: девушка будет требовать разъяснений секретов проклятой хвори. И в самом деле, Лада спросила с большим спокойствием: «Док, вы известный врач, ученый, не хотите ли вы мне на русском языке рассказать, что такое рак и что такое метастазы? Почему смерть от злокачественных опухолей столь мучительна?

     «Многие субъекты живут на белом свете с папиллярным раком лет по десять и больше, — хотела возразить я, — папиллярный рак имеет особенность медленно развиваться,.. –– но, взглянув на личико сего ребенка, на досаду, которая разлилась по её лику, в предчувствии бестолковых утешений, я кивнула и выговорила: «Если говорить правду, мадемуазель Лада, человека убивает не сама злокачественная опухоль, а метастазы.  С языка Гиппократа метастазу следует перевести на русский язык: «Мета –– не там, стаза –– стою». Где стоит метастаза? Как возникает? Ответ: с появлением опухоли материализуются и клетки рака, которые распространяются по кровеносным и лимфатическим сосудам. Метастазы? Клетки рака  чаще всего оседают чудесным образом у разветвления сосудов и начинают расти; в итоге они перекрывают сосуды, лишая тело человека кислорода, тем самым вызывая боль… Боль человека, умирающего от рака, нарастает с каждым днем; боль невозможно унять, до той поры, пока человек не преставится. Морфин, то бишь, наркотики? Действие  дьявольского средства временно.

      –– Дина, а что такое рак? Коим образом человек не нашел средство от сего убийцы?

    –– Злокачественная опухоль, которую мы все называем раком, по исследованиям академика Дерюжинского, есть, ничто иное, как «некое аморфное тело с внутренней биологической и молекулярной структурой», возможно, рак – посланец космоса, поэтому он так беспощаден и силен.

     –– Мрачная  история, дамы, о нашем мрачном будущем, –– выговорила Лада, –– однако проявлю бодрость: Дина, вы намекаете, что мне есть смысл заняться своей фигуркой, произвести косметический ремонт тела?  Откровенно, мне хочется узнать, что такое ласки настоящего мужчины. Ведь ради сего и живет человек: плодись и размножайся.

      Я  пожала плечами и молча кивнула.

      ―Что я должна сделать, чтобы стать истинной  женщиной? Просветите меня, док.

     — Однако сначала Лада, ты, должна рассказать о том, кто  первым из родных заме- тил, что ты перестала расти, кто убедил тебя, что у тебя сколиоз?

      — После того, Дина Ивановна, как вы разрешили мне бывать в оранжереи,  я сразу потеряла интерес к цветам. Мне пришло на ум путешествовать по глубинам небоскребов, которые должны были стать онкологическим центром. С утра до вечера строители трудились на городской юдоли, а вечером уходили. Не было у меня радости большей, чем побегать по лестницам. Впрочем, однажды обнаружила странное местечко, которое было обозначено: химиотерапия.  Не сразу заметила, что ступеньки с пятого этаж, где находилась поликлиника для больных, на шестой были необычны высоки. Почему с пятого этажа на шестой этажа были выше, чем обычные, я не знала. Но это вызвало во мне восторг и хохот. Я оступилась и упала наземь, и покатилась по лестничному маршу, и потеряла сознание.

      ― Ты ударилась позвоночником, повредила мышцы, возможно, позвонок или два. У тебя, девочка, была возможность найти хороших врачей, лечиться, избавится от растущего жировика. Поверь мне.

      ― Я верю вам, Дина, ― выговорила Лада с большим спокойствием, ―  недаром о вас говорят, как о великом докторе.

      ― Да неужели? ― я  улыбнулась Маньковской.

      ― Вы же сами это знаете, Дина.

    Сияющие глаза, поток взволнованных чувств  воскресили  божественную красоту Лады.

      ― Анна, ты расслышала, что сказала доктор Польская, ― Лада бросила на подругу лукавый взгляд, ― мне  теперь захотелось жить лучше, радостней и счастливей.

      Женщины обменялись взорами, лица у обеих просветлели.

      Разом пассажиры глянули за окно вагона.  Небо черным черно, только в той стороне горизонта, из-за которого выползала Луна, проявилась зарница, огласившая, что поезд приближается к большому городу. Небо из черного превращалось  в серое и мутное.  Ночные тени, бегущие за поездом, прятались в оврагах и скоро исчезли вовсе.

    Снова, словно черт из табакерки, появился проводник. Жестом он спросил нас: наливать ли шампанское. Мы  жестами ответили: наливать.

      ― Подъезжаем, милые дамы, к городу Х., ― сообщил он, ― стоянка двадцать минут.

     Роман вышел из купе, дамы переглянулись, а Лада выговорила радостным голосом: «Девочки, а Роман, красивый юноша. Господи! Кажется, я начинаю ощущать вкус жизни. Ой, милые, буду откровенной: я до сих пор не целована мужчиной»!

     Разом Анна и Лада произнесли: «Выпьем за талантливых докторов таких, как Дина Польская»!

     ― Дина, ― сказала Терпилина, ― вы замечательный человек, удивительный врач, однако история вашей жизни очень грустна, или я чего-то не понимаю? Вы нацелились, живя в одном городе с мужем, изгнать его? Это так, в самом деле? Как я поняла, мужчина являл  угрозу вашей дочурке?

      ― Дина, ― подхватила Лада, ― расскажите нам дальше историю вашей замечатель- ной и поучительной жизни?

      ― Как скажите, милые дамы, ― откликнулась я. ― Итак,  начало 90х годов. Украина. Анархия. Вы не забыли, что нашлись люди, которые намерились отобрать у меня недвижимость, оставленную предками. Скоро  узнала, что у меня  нет и счета в банке, который должен был обеспечить мое будущее. Хитроумным способом моя тетка завладела моим добром.  Не вмещайся в драму моей жизни мой дядя, Клюков Алексей Алексеевич, я бы осталось на улице. Дядя, избив тетушку и ее любовника, сумел отстоять мою квартиру.

    Учеба в университете. Каникулы. Мне уже восемнадцать лет, я прибываю в собственное владение.

     Тетушке хворает, но жажда денег ― неистощима слабость пожилой женщины к молодым людям. Появление красавицы-племянницы огорчило тетку. Страх перед дряхлостью, когда не купишь  молодых людей и за сотню долларов, беспределен.

     Я считала, что сексуальные тяготы, ее дело, ибо она заставила меня немало лет мытарствовать. Но тут на меня обрушивается роковой случай, а, может, хитрый расчет старушонки. Как-то неожиданно  я встретила в своей квартире  Дивова, любовника моей тетки.

     Красавец Никита соблазнил меня. Короткий момент любви и я бегу из дома. Отношение с теткой определялись  всего лишь денежными пере­водами.

        Известие о том, что я беременна, испугало  меня. Обратилась за помощью к тете, но она покинула усадьбу, на­няв квартиросъемщиков на долгое время. Страх перед абортом, но больше допущение, что могу стать бездетной,  отринуло операцию.

        Учебу в вузе пришлось  временно оставить.

      Возвратилась в свой городок. Три года трудностей с ребенком, но пора снова учи- ться. Вернулась в университет тогда, когда УССР провалилась в преисподнюю: не было детских садов для матерей-одиночек в ВУЗе, а мать-одиночка стало настоящее бедствием для коллектива. Однако нет ничего страшней в мире, как видеть голодного ребенка, нет ужасней судьбы, как осознавать, что ты не способна накормить дитя. Отвратительна ситуация, когда  прогуливаешься по праздничному городу и не  можешь купить дочурке игрушки.

      Я приняла решение торговать своим телом.  Новая ли профессия жрицы любви?

     Вокзал.  Первая встреча с двумя молодцами. Двадцать долларов. Жить в ту пору на  двадцатку можно было целый месяц.

    Ко мне как-то подошла пожилая женщина, оглядела с ног до головы и сказала: «Красивая, настоящая принцесса камелий, евреечка? Наверное, студентка? Кушать нечего или еще хуже, есть ребенок»!

      ― Еще хуже, ― откликнулась я.

     ― Я помогу. Роль уличной барышни, не для тебя. Ты бриллиант и не для мужичья. Знаю богатенького старичка, он за твою любовь заплатит много долларов. Помогу, но доход пополам. Встретимся завтра ровно в полдень

   

 

 

       Глава 11, в которой студентка Дина Польская расскажет о самых трудных днях в ее жизни и жизни дочери Татьяны

 

     В назначенный час я пришла на место встречи с тетей Софой, как прозвала себя сводница. Рядом с  Софой, рослой и крепкой женщиной, суетился человек ничтожного роста и с огромным брюхом.

     ― Ялпачик Владимир Абрамович, заводчик и депутат, ― представился он, одарив меня вожделенной, но и вызывающей улыбкой,  ― ты студентка? Это добро. Ты хорошенькая, Дина, это факт, ― мужчина взялся чмокать губами и  вдруг спросил: «Родила дитя, а  кормить нечем? Поможем: предлагаю тебе квартиру, питание, но никаких шашней с молодыми. Помогу получить диплом врача. Скажу открыто, у меня дамочек бывало много, но ты самая красивая. Цени мое слово».

 

    Его Ялпачество, так я стала называть своего благодетеля, ходил с тростью со степенной важностью осла, как иногда думалось моей особе. Мне он напоминал сказочных королей, каких частенько изображали советские кинематографисты в былинах об Иванушке дурачке. Впрочем, старина был ко мне добр и нежен. Он посещал меня два раза в неделю. Ласки его были, как и у иного пожилого человека, бестолковые, порой грубые, но это меня не огорчало, а тешило, ибо после сих  плотских достижений  мужчина был очень щедр. Любовник никогда не обременял мою плоть, если я чувствовала себя дурно.

     Его Ялпачество не беспокоил  разговорами  мою дочь и жалел её. Порой старина приносил с собою мешок с изысканными яствами, всегда в эти дни он дарил Татьяне множество подарков. Владимир рассказывал о своих коммерческих успехах, я слушала его вполуха, так как не понимала глубину его махинаций.  Так или сяк, но меня радовала мысль, что всего лишь содержанка..

     Так я завершила очередной курс университета. Меня радовала мысль, что учеба в Вузе рано или поздно закончится. Мне думалось, что я счастлива  с Ялпачиком; иных отношений моя душу и плоть не требовала.

    Однажды Ялпачик  сообщил, что уезжает на несколько месяцев в Швецию, и что квартира оплачена вперед.

     Мой дорогой возлюбленный присылал мне  каждый месяц деньги. Жизнь шла своим чередом.

     Случилась беда, заболела пневмонией тяжелой формы моя дочь. Деньги стали таять. За полгода до защиты дипломного проекта оста­лась без гроша. К случаю присоединились дурные обстоятельства. Сводница решила мне помочь и нашла «порядочного и денежного человека».

    ― Он, Дина, живописец и полный красавец, однако сволочь, хотя не законченная. Вытерпишь подлеца, осталось до окончания института университета всего полгода.

     Воистину злой рок преследовал меня. На пороге квартиры я узрела Никиту Дивова, подлеца, который исковеркал  всю мою жизнь, от которого я родила Танюшку. Живописец не узнал меня. 

       ―  Пока ребенок спит, по сто грамм и за работу, разоблачайся.

     ― Разоблачусь, когда сотню баксов положишь на стол, ― сказала я, оцепив его высокомерным взором.

      Он молча кивнул, извлек из кармана брюк деньги и бросил на стол.

     «Разоблачайся», ― пронеслось в голове.

     

      Мне вспомнилась первая ночь любви с  сожителем моей тетки: «Разоблачайся, камея, и молчи.  Все женщины хотели бы придти к истинной страсти девственными, но так не бывает. Это божье наказание за райский грех. За муки, которым подвергался сын божий».

      ― Ты кто, красавчик, священник?

      ― Я сын священника, внук священника, блудница, зовут меня  Никитой.

     Я заметила во взоре гостя неистребимую по­хоть и свирепую жестокость. В свете свечей, придавшей ему фантастический вид, этот громила держал в руке цве­ты.

       ― Я никогда не встречал женщин прекрасней тебя!

      Никита смотрел на меня, по его телу, раз за разом, пробегала дрожь; на его красивом лице от­ражалась безудержная страсть.

      ―Ты, самая восхитительная женщина в божьем мире. Ты, позлащенная светом огня. Чую запах сладкой женской плоти,  ― с этими словами Никита  толкнул  меня в плечо, но тут охватил  руками за талию.

      ― Я позову на помощь тетю…

     Мужчина опрокинул меня на диван, со­рвал с меня платье.  Я стала  отбиваться от  насильника, но он сда­вил горло..

      ―Ты, камелия, не должна мне угрожать, — глухо произнес Дивов.

    Я перестала отбиваться, ибо взрыв жуткого, острого блаженства окол­довал меня, отобрал у меня волю. Это услада была рож­дена насилием, алчностью силь­ного самца, его звериной силой.   Мучительное наслаждение приходило изнутри. Вот блаженство поднялось до верхов­ных сфер; оцепило все мои члены. Мое тело заби­лось в сладостных конвульсиях.

     Это была странная ночь, ночь неиссякаемо любви, ночь познания чувственности, как писал Зигмунд Фрейд.

       ― Я буду тебя называть  повелителем  женской плоти, Никита.

    ― Некоторые дамочки называют меня человеком-цветком,  ― откликнулся мой любовник.

      –– Из семейства дурманов, Никита.

     И снова он овладел мною, блаженство разлилось по моей плоти. Смежила веки. Он любил меня, а я размышляла о том, что женщина, раба денег. Не знаю почему, но тогда я  благодарила судьбу за то, что  мужчина не подозревает, что он отец моей дочери.

      Однажды он явился  совершенно пьяным.

      ― Блудница, я хочу с тобою расстаться, ибо  у меня  денег на твое содержание.

      Я  промолчала, а  он, повалил меня на ложе…

      В этот момент в спальне появилась дочь.  

     ― Мама, дядька бьет тебя,― вскричала она и  кинулась на помощь, она стала бить кулаками насильника.

      ― Сученочка,― вскричал Никита, ―  брысь отсюда, за­шибу, ― он отринулся от меня и ударил  дочь кулаком по голове. Ребенок поднялся на ноги, кинулся снова на помощь матери.

      ― Сученочка, убью, ― возопил Дивов и  ударил дочь в грудь ногой.       

      Таня упала ничком, по телу пробежали конвульсии.

    ― Ничтожный человечек. Прими смерть, ― и я, схватив табуретку, обрушила на голову Дивова, но он увернулся от удара.

      ― Моей ноги здесь не будет, блудница. Подыхай с голода со своим детенышем.

      Мой добрый покровитель Ялпачик Владимир возникнул в квартире неожиданно.

    ― Дина, дитя моё, ненаглядное, мне надо было явиться раньше. Эй, мужик,― выкрикнул Владимир Абрамович, ―  ты творишь страшные дела и едва не убил ребенка, а за это будешь наказан по первое число, ― крепыш сбил кулаком Дивова, ― а теперь, орлы, ― обратился он к своей команде, ― отучите извращенца от гадостей. Бейте, не жалея сапог.

    

    Возвращение старого друга совпало с иным событием, которое я не могу назвать трагическим. На следующий день получила сообщение: тетя умерла, оставив нам «кучу денег».

     Адвокат, узнавший  мою печальную историю от Ялпачика, растроганный несколькими сотнями долларов, которые вручил ему мой друг, нашел нужным выдать мне немедленно  часть наследства, ввиду «сложности обстоятельств».

     Такова, милые дамы, самая худшая страницы  история моей  жизни, ― закончила я рассказ, ― хочется забыть прошлое, Увы!

     Я заметила, что Лада задергала головой, как птица, попавшая в сетку, ибо была во власти мучительной душевной тревоги, вероятно, девочка разом со мной пережила трагедию. Встретился мой взгляд со взглядом Терпилиной, на ее устах родилась мина, которую нельзя было принять ни за улыбку, ни за усмешку.

     Внезапно Лада схватила меня за руку и сжала ее с судорожной силой.

     ― А у меня, Дина,― произнесла она надтреснутым голосом, ― самым худшим днем в моей жизни был день, когда врачи сообщили мне, что я больна раком. Это случилось 13 апреля 2013 года.

    Страшная была минута, незабываемая. Благо, что сегодня доктор Польская указала мне тропу, по какой я должна пойти и которая приведет меня к спасению от рака, и которая поднесет мне немало счастливых часов в моей жизни. Неужели я, в самом деле, могу быть полноценной женщиной? ― девушка прижала мою руку к  своей груди, затем поцеловала мои пальцы один за другим.— Благо,  сейчас мне дано господом Богом и доктором Польской, ― Лада снова поцеловала мои пальцы, ― стать  женщиной, ― Маньковская с этими словами воздела руки, смежи­ла веки, дважды хлопнула над головой, отвори­ла один глаз, затем второй, улыбнулась, про­должила. ― Я не забыла врача, которая сообщила мне, как писарь канцелярии деревянным голосом: «Пункция* показала, что вы больны раком. Своевременное лечение: удаление опухоли, йодотерапия, помогут вам».

     Я оценила взглядом «пункционерку» и подумала, что врач из тех доброжелателей, у которой «лицо похоже на графин с фантой, на губах лимонная кислота, а в глазах уксус». Ей наплевать на мои печали.

    ― Сколько мне осталось времени коптить белый свет, после того, как мою особу прооперируют, пропитают радиоактивный йодом?

    У доктора на лице отразилась тираническое властолюбие, но врач  вместо ответа многозначительно пожала плечами и потупила голову.

      ― Но ведь для меня сей диагноз, смертельный приговор?

    Разом врачи глянули на меня. Их лица, показалось, выцвели, потускнели,  мне  привиделись поношенными масками, которые вдруг ожили и взялись строить гримасы.

       ―Давно ли у вас, девушка, появилась опухоль?

      ― Года два, как стало казаться, что рыбная косточка застряла в глотке, кашляла без причины,― ответила я, ― а припухлость заметила участковый терапевт, Наталья Васильевна.

      Вспомнилась странная встреча с тетей Наташей. Мы столкнулись с ней на ступеньках поликлиники, и мне почудилось, что подруга моей мамы сторожила меня с тем, чтобы сказать: «Ла, у тебя припухлость на шее, следует обследоваться. Зайди сегодня  ко мне  на прием,  и сходим к эндокринологу». Так и случилось.

     Мне подумалось, что мама давно заметила  припухлость на шее, ей  давно хотелось поговорить об этом со мной.  Конечно, мама уже готовилась к откровенному разговору об аденомах, ведь аденома  не обязательно обнаруживает рак.  Однако  остерегаясь моего  страха перед болезнью, попросила приглядеться к моей патологии Наталью Васильевну, дабы не тревожить без оснований разум несчастной горбуньи.    

    Не прощаясь с врачами, покинула кабинет. Меня обдало тяжелым дурманящим воздухом коридора и кандидатов в покойники; почувствовала, как тяжело забилось сердце, как задыхаюсь от омерзительного страха, как нечто  твердое  поднималось  из глубины моей плоти к  горлу.  Я  схватилась за шею.

     Пациенты, стоящие у стен, сидящие на стульях разом уставились на мою особу, мне почудилось, что некоторые особи счастливо улыбнулись, заметив приступ хвори.

     ― Долго ты, дочка, была на приеме у профессора Ивановой, ты её блатная? ― спросил   старик, ― Виктория Андреевна хороший врач. Что она  предписала ― то и будет. Что у тебя?

       ― Рак у меня, дедульчик, ― ответила я.

       ― Будут, дочка резать?

     ― Человек с раком не уживутся в одном теле, дедуля, ― отозвалась я, ― конец человечку, как не хитри.

   Пациенты клиники, сидящие на лавках, стоящие у стен коридора,  стали переглядываться, пожимать плечами, осуждающими взглядами глядеть на меня.

    ― Это правда, девушка, у всех  рак, ― вмешалась в разговор женщина лет шестидесяти, составив отвратительную усмешку, ―  но каждому отпущено жить на свете по разному: кому больше, кому меньше. Видишь на моей губе язву?

      Я машинально кивнула.

      ―  Это самая настоящая саркома, деточка. Ходи я, не ходи к профессору Ивановой,  умру в жутких болях и мерзких галлюцинациях, но только ровно через пять, а то, и шесть лет. То есть, еще поживу всласть, хотя и саркома меня  душит. А ты, дитя, тоже больна скорострельным раком, ― она устремила на меня пронизывающий, как лезвие ножа, взор, ― вижу, что скоро коньки отбросишь?

    Я покачала головой, попыталась составить улыбку, но тщетно, мои губы, словно одеревенели.

     Внезапно собеседница запрокинула голову, оцепенела, глаза ее потускнели, по лицу потоком заструился пот.

     ― Судя по всему, Инесс  Картавиной везет, она умрет не от  рака, а от  болезни поприличней, ― произнес старичок.

     ― Врачей, зовите, санитаров. ― Сюда, ― закричали  пациенты онкологической клиники.

 

     Галопом добежала до стоянки автомобилей, села в машину, попыталась завести мо- тор, но вдруг поняла, что не доберусь на авто до родной усадьбы.

      Покинув «Ford» на стоянке, остановила такси и направилась домой.

    Сказавшись уставшей, попросила маму не беспокоить меня. Бросилась на кровать. Забилась под одеяло  и разразилась слезами,… мне не хотелось умирать. Мне только девятнадцать. Стало страшно от мысли, что не познала обычной  радости  женщины, мне жутко оттого, что я никогда не познанию сути девичьего счастья. Я горбунья, которую возненавидел Господь, отобрав  у  несчастной право на жизнь.

     Меня поразил приступ острого и невыносимого одиночества. Как-то внезапно поняла, что  я не дорога и не отцу, и не маме, не моим кузенам и кузинам… вспомнила бабушку. Любили ли она меня, в самом деле?

    Проходили часы в мучительных раздумьях. Сгустились сумерки. Безмолвие ночи влилось в  открытые окна комнаты, с тишью прибыл и фимиам лилий. Глянула за окно. Миллионы звезд серебром украсили черное небо. Заметила на небе ущербный месяц; раз за разом его закрывали тучи.

      ― Лада, ты больна, ― донесся голос мамы.

     Вероятно, перед тем, как лечь спать, она услышала мой плач и направилась в мою спальню.

     ― Ладушка, что с тобою? Ты плачешь?

     На цыпочках добралась до своей кровати и тихо-тихо улеглась в постель.

     Мама постучала в двери. Я не отозвалась. Мне привиделась картинка, как мама  стоит у двери. Я знала, что мама не вернется к  себе, пока не поговорит со мной и  не узнает, отчего  плачу. Подумалось, что мама сейчас приложила ухо к двери или заглядывает в замочную скважину. Пришло на ум, что вот-вот появится отец. Папа без сантиментов заставит меня открыть спальню и, в самом деле, донесся  голос отца: «Ребенку что-то приснилось страшное, потому и плакала, а если утихла, значит спит. Пошли, милая».

     ― Иди, старый  черт, спи, ― возразила сердито мама, ―  чувствует мое сердце, что с дочуркой случилась беда.

     Я накрылась одеялом, чтобы не слышать голосов родителей, смежила веки. Открыла глаза внезапно. Яркий голубой свет наполнил комнату. Луна заглядывал в окно. Трудно сказать отчего, но я испугалась  молочной белизны, поразившей стены и предметы в моей комнате, может, потому, что напомнила мне белые стены клиники и бледные лица страждущих.

      ― Мамочка, ― воскликнула я, ― мамочка!

      Мама, что называется, ворвалась в мою спальню.

     ― Что с тобою, Ладушка, ―  со страхом и отчаянием в голосе, выговорила мама, ― и тут же обняла меня и прижала к себе, ― расскажи мне о том, что терзает твое сердечко, ―  мама пристально глядела на меня; под этим взором, в котором можно было прочесть все возрастающий страх, я вовсе оробела и сникла. Решимость поведать родителей о том, что больна раком покинула меня. Появился папа. Взор папы был исполнен бесконечной жалости  ко мне. Поняла, что папа знает причину моей горести, он, конечно, телефонировал Наталье Васильевне и поинтересовался состоянием  здоровья дочери, а терапевт не нашла нужным скрыть от отца, что в теле дочурки прижилась злокачественная опухоль.

     Мы некоторое время молча смотрели  с папой друг на друга.

     ― Доченька, ― глухим надсадным голосом выговорил папа, ― я все знаю. ― Наталья рассказала мне о результатах пункции, ― уж, прости, что сам не отвел тебя к врачу, прости, что доверял господу Богу, нашему.

     Слезы ручьем полились из моих глаз. Я бросилась к отцу в объятия и разрыдалась еще пуще. Заголосила и моя мама, я  поспешила к ней. Прежде мне удавалось утешить мать, но теперь поняла, что моя нежность приводит маму в большее отчаяние.

     Приступ окаянной безысходности оцепил мой рассудок.

     ― Мама, папа, ваша Лада скоро умрет…  от рака….бабушка, дедушка помогите мне, господи…

      Вот таким образом, сударыни, прошел мой самый страшный день в жизни.

    Девушка воздела руки, смежила глаза, дважды хлопнула над головой в ладоши, отворила один глаз, затем второй и улыбнулась.

    Я глянула на Маньковскую, ибо столько было загадочного и незаурядного в лике девушки. Глядя на нее, вспомнила сочинения Куприна «Жидовка»: писатель точно встречал Ладушку сто лет тому назад. Не позволил господь Бог еврейским женщинам прятаться от пытливого ума писателя и кисти наблюдательного  художника, ибо дочери Израиля совершенны.

     В дверь купе постучались, в проеме дверей материализовался Роман: «Милые дамы, не пора ли принести еще бутылку вина?

      ― Неси вино,  красивый мальчик, есть у дам желание отметить глотком шампанского славное событие, ― сказала  Лада,  щеки ее зарделись, глаза заискрились; внезапно она захихикала, не спуская с мальчика глаз.

      ― А ведь  и я, Лада, не встречал  женщин красивей вас, ― ответил Роман, покраснев до ушей.

   Девушка залилась смехом и, как мне показалось, излучила ликованию. И я почувствовала, как радость окутывает и меня, спускается на  плечи, согревает душу и сердце. Подумалось, что  к мимолетному торжеству Лады причастна и  я, Дина Польская.

       ― Наша Ладушка и Роман, ― подала голос Терпилина, ― отличная пара.

      Молодой человек тряхнул головой, длинные волосы рассыпались по лицу, очертили тонкие черты лица. И мне, и моим спутницам он показался необыкновенно привлекательным, так как мы разом нашли сходство юноши с американским актером.

      ― Вылитый Джордж Клуни, красавец из красавцев, ― выговорила Анна Львовна,― так и хочется куснуть его.

     Роман покачал головой со словами: «В самом деле, я  немного похож на дядю Джорджа; Да и как иначе быть: мой дед Коля и дед Джорджа, Толя, были близнецами. Анатолий во времена большевистского террора отчалил в Америку, мой дед, граф Лунин Николай, застрял в Красной России.

      ― Ты, студент, ― спросила  Терпилина, ― потомок графа Лунина?

     Юноша снова тряхнул головой,  закрыл глаза, слезы так и потекли сквозь сомкнутые веки, как-то внезапно из уст юноши полились стихи.

                     

                       За окном вагона алеет восток,

                       Горько знать: счастья миг так  короток,

                       Улетишь ты по ветру, как ивы листок,

                       Без тебя, родная,  я  одинок…

 

      Хорошо поставленный голос звучал чарующе, текст был интригующим. Раздались аплодисменты.

      ― Этот стишок о моей  жизни,  и судьбе необыкновенной девушки по имени Лада, которая поселилась в моем сердце, ― прибавил Роман, послав воздушный поцелуй Маньковской.

      ― Этот стих о твоей жизни, — возвысила голос Анна, ― ты, студент, сошел с ума! Разве можно  драному коту, коим ты есть, равняться с тигрицей по имени Ла, ― бросила страшные слова Терпилина, прозвучавшие в  моих ушах, как удары хлыста.

     Я заметила, что лицо Романа, словно окостенело, глаза выцвели и уподобились глазам куклы, какие производят крестьяне  закарпатских далей.

      ― Лунин, ― мягко выговорила  Лада, ― не слушай Анну.

    Молодые люди некоторое время  смотрели друг на друга, на устах торжествовала улыбка.

     ― Лунин, я хочу с тобой посекретничать, ―  наконец, сказала Лада, ― но позже, согласен?

      Роман кивнул.

     ― А сейчас  Дина  закончит  поучительную историю своей жизни. Не думаю, что вам, Лунин, интересно знать женские секреты. 

     ― Мне пора на службу, ― и с этими словами  Роман удалился.

     ― Дина, ― заметила старая дева скорбным голосом, ― вы, кажется, остановили  свой поучительный рассказ о жизни на том, что пригласили бывшего мужчину в свой шикарный особняк, дабы наказать бедокура?

 

 

 

       Глава 12, в которой доктор Польская расскажет о мести человеку, который предал ее, Лада  расскажет замечательную историю о своей жизни, автор завершит главу романа не совсем радостным событием о героях сочинения

 

      В тот вечер я  с нетерпением ждала  Дивова.

    Не секрет, что благосостояние дамы усиливает ее очарование. Я знала, что мой особняк ошеломит и искушенного гостя, каким был Дивов. Дом на два этажа, только спален шесть. Любила я свой кабинет, в котором теснилось пять тысяч книг. В пенатах царили богатство и гармония. Появился  Никита. Мужчина  восхищен моими хоромами. Вот он оборотил взор на меня. Я  глядела на него тем взглядом, который доказал красавцу-мужчине, что женщина почитатель его беспредельных талантов. Мелькнула дурная мысль, что Никита узнал меня. Но глаза Дивова безмятежны. Мне стало ясно, что он не узнал меня.

    ― Вы обещали, мадам, раскрыть тайну своей службы, ― произнес он едва ли не шепотом.

      ― Добрый вечер, Никита Сергеевич, ― несколько запоздало проговорила я.

     Не ответив на приветствие, гость выговорил: «Вы смотрите на меня так, словно мы давно знакомы? Вы бываете на моих выставках  картин и презентациях моих книг?

      ― Да, господин Дивов, ― и указала рукой на кресло.

     Я откинулась на спинку дивана, приняв кокетливую позу, положив ногу на ногу, высветив гладкою, матовую кожу ножек. Глаза мужчины  едва коснулись сих достоинств, щеки взялись румянцем, зрачки расширились.

      ― Не хотите ли, мадам Польская, чтобы я написал ваш портрет?  ― с этими словами он покинул кресло и решительно опустился на диван возле меня. Его горячая  рука коснулась моего колена, теплота стала разливаться по телу, он  обнял меня за талию, точно лиана, пальцы взялись теснить мою плоть. И снова, как прежде, как  в дивную пору девичества, в очах потемнело, дыхание ослабло, а трепет охватил меня.

      ― Еще не пришло время заниматься греховными делами, господин хороший, ― бешеным усилием воли, поборов чувственный порыв, проговорила я и попыталась подняться с дивана.

      ― Ты так красива, ― возразил он, полонив мою руку, ― я никогда не видел женщины красивей тебя, ― с  этими словами гость опрокинул меня на спину и стал расстегать блузку.

        Я  ударила мужчину кулаком  в лицо.

    ― Оставь меня, наглец.   Каждому известно, что ты любовник Маргариты Колодезной.  Тебя потянуло на разнообразие? 

      ― Этой  деревенской бабули пора на печь и тараканов давить, а не любовничать с таким, как я…

      ― Что тут происходит? Что я слышу о себе от моего возлюбленного, ― донесся голос Риты Колодезной. ― Ты ли это, Никитушка? Ты  развлекаешься с другой женщиной и хулишь свою Риту?

      ― Милые девушки, наверное, вы догадались, что я, дабы устроить ловушку для проходимца, любителя красивых и богатых женщин,  познакомилась с супругой финансиста и, как бы, случайно, рассказала ей о сверхсекретном и опытном красавце-мужчине, который ищет со мною встречи. В портрете мужчины Рита узнала своего любовника.  После некоторых раздумий я согласилась спрятать подругу в своем доме, что она убедилась, что ко мне ластиться не ее любовник. Я скрыла Риту в платяном шкафу.

      ― Ритушка, художник намерен написать мой портрет, ― ответила я.

     ― Поэтому он снимает с тебя трусики? Не лги мне, подруга; я все слышала и все видела. Многое можно простить мужчинам, но не кличку, старуха.

     Внезапно в комнате появился финансист Вадим Гершвин и рассмеялся диким хохо- том. Его регот напомнил мне ржание жеребца, увидевшего молодую кобылицу. Маргарита с удивлением глянула на престарелого мужа, на ее синюшных губах, проскользнула презрительная улыбка, она выговорила: «Что ты ржешь  мой мерин старый? Увидел молодую женщину  и почти голую»?

      ― Красивая у тебя подруга, нечего сказать; да и умна же она. Как говорится: одним ударом семерых. За минуту я узнал, что моя жена имеет молодого любовника,  тратит на него мои сбережения, более того, что любовник моей старушки  из общества моих блюдолизов.

   

     Без сомнения, финансисты относятся к категории умнейших людей, может казаться, что им не дано соприкасаться с миром страстей, он подобен компьютеру, однако я сумела преподнести богатею историю страсти его пятидесятилетней супруги, таким образом, что он продолжал смеяться  вовсю.

     ― Похоже, что Дивов и  вам наплевал в душу, Диночка? ― прервав  регот, спросил он.

      Я согласно кивнула.

    ―  Спасибо, Диночка, за подарок! Впрочем, меня, старого еврея, трудно  чем-то огорчить, даже, если это касается тайных увлечений прекрасных дам. Неужели  вы думаете, что я не знал о страсти моей пожилой супруги к  молодому красавчику? Знал  и терпел. Лучше знать, кто  её любовник в лицо, чем подозревать каждого члена ее кружка. А ты, Никита Сергеевич, иди своей дорогой, ― возвысив голос, произнес финансист и тут посмотрел на Маргариту.

     ― У нас с Никитой ничего не было, ― неестественно громко сказала Рита. По физиономии престарелой дамы потек ручьями пот, размывая косметические соединения.

      ― Не было, так не было, ― сказал старик и жалобно улыбнулся, ― на этом и стоим. Мы верим только своим глазам, а в постели я тебя с красавцем не видел.

  

    У Дивова  хотели отобрать художественную мастерскую и галерею, однако не получилось, ибо Никита проявил и величайшую изворотливость ума, и хорошее знание гражданского законодательства. Ходили слухи, что предприимчивый малый сумел создать малую юридическую контору, в которой составлял жалобы и прочие юридические вольности. Появился у него на  Ж. Д. вокзале  торговая точка, где Ники продавал свои картины, медицинские снадобья, и всякую прочесть. Торговую точку украшала табличка: «Вас обслуживает дипломированный врач». Вскоре стали говорить, что Дивов навсегда покинул столицу…

     

      ― Итак, Дина, вы отомстили Дивову, изгнали его из города, ―  сказала Терпилина, ―  и вы опять хотите мстить несчастному любителю женщин? Не слишком ли?

      ― Время покажет, ― ответила я.

      

     ― Милые мои, история Польской очень грустна и очень назидательна: дух женщин так и утверждает силу и несгибаемость дочерей Евы. И мне хочется закончить историю, которую начала рассказывать, ― сказала Лада. –– Буду открытой,  дни  ранней юности  были самыми счастливыми. Я родилась в семье актеров, скажу, что у нашего племени трагизма больше, чем у иных народов, но история человечест­ва сделала так, что мы меньше, чем иной гомосапиэнс предаемся раздумьям о невеселом бытие. Увидеть артиста с постной физиономией ―  это значит то, что он вне поля зрения  соседа или друга; мы в большинстве своем рождаемся актерами, как и актеры, всю жизнь находимся на сцене, пред очами   зрителей.

      С этими думами, Дина, жила я, пятнадцатилетняя девчонка.

    Падение с ле­стничной площадки на стройке скоро предъявило родным факт, что  Ладушка становится горбатой. Доктор Чиньский Иван Степанович рекомен­довал родственникам отправить меня в дерев­ню на свежий воздух, о болезни он говорил просто: горб это излишество, но ничего не по­делаешь,  к факту надо привыкать, и лучше всего в селе: меньше всего любопытных  глаз.

      Папа вспомнил, что  недалеко в селе  жила его  родственница из Владивостока Лия  Цуканова с детьми. Я вспомнила, что несколько лет тому гостила у приветливых людей,  мама сказала, что хорошо бы отправить дочурку в райское место и то, что она  поддерживает связь с  Цукановой.  Вот по сей причине я исчезла  из столицы.

     У наших деревенских друзей была большая на пять комнат хата, крытая шифером. В доме жили тетя и ее трое детей: Эстер, Ехиель, а также Барух, самый старший. Я не забыла удивительные речи  удивительной женщины. Она   твердила: «я еврейка и горжусь этим, но, дети мои, ваши  имена, произнесенные за пределами дома, могут доставить «массу неприятностей». Любой хохол, услышав имя Барух или Ехиель, может  сообразить, что вы, детишки, не славяне, а хитрые жиды». Поэтому Ехиель стал Эриком, Барух стал  Борисом.

      ― Вот что, скажу тебе Лия,─  как-то заметил  мой отец, ― ты хоть тысячу раз пиши на лбу у Баруха, что он русский царь Борис, его горбатый нос и личико легко докажут, что новый царь Борис, самозванец. Это хуже, сослуживица, чем «масса неприятностей». Дети должны научиться защищать свое имя. Если бы я, подружка, родился евреем, я бы не кручинился от этого, особенно это касается Бориса.

      Разговоры подобного толка были нередкими в семье и заканчивались одним и тем же: появлялся Барух с отрешенным видом и глаголал: родичи, оставьте меня в покое, ваши удары по мне добром не кончатся, вы разобьете мое сердце на тысячи кусков. Мама, отчего я так безобразен? Ни ты ли  приложила к этому руку, случайно впустив в постель неизвестного дядьку?

      Однако маму  Борис обожал безо всякой меры. Не было в семье  человека, который мог столь восхитительно и тонко успокоить чувствительного  мальчика в минуты гнева, но больше страданий.  Какие  заботы могут терзать молодого человека в двадцать лет?

      Предмет его вожделений,  Есфирь  Каплан, кокетничает с кем угодно, только не с ним…

       Быть может, Борис остался бы в моей памяти  слюнтяйчиком,  мальчиком-плаксой, если бы со мной не случилась история, о которой я  хочу рассказать.  Итак, Лада Маниковская отправилась в село Поташь

        ─ Тебе, Лада, ─  заметила я, ─ следовало отправиться не в село, а на стол к врачам столицы. Лекарь Чиньцкий  хреновый врач. Но продолжай рассказывать…

     

     Усадьба моих родственников  находилась у  берега озера на окраине села.  Село  называлось  Поташь.  Краси­вые, белые, аккуратные хатки, садки, вокруг деревни ве­ковой лес и речка, рассекающая поселение надвое. Речка Мошурка неширокая. Вытекает в двух километрах из озера, устремляется узким потоком к Верхнему Ставку, что у въезда в деревню, но далее разливается метров на двадцать и степенно проносит свои воды по селу. А за Поташью вновь впадает в Нижний Ставок и пропадает в озерце.

     Речка Мошурка не обозначена ни на одной карте, не каждый житель окрестных поселений знает о ее существовании, но вот о колдуне Мошурке, который прожива­ет на Серединном Острове, знают далеко, далеко.

      Остров лежит в центре Нижнего Ставка. В радиусе он метров пятьдесят. На взлобке островка кра­суются развалины ни то старинной усадьбы, ни то мона­стыря. Поташане утверждают и так, и этак.  

      Мне было уже тринадцать лет. Я читала романы  Герберта Уэллса, Жюля Верна. Фантастические истории  не могли ошеломить меня, с иронией относилась к  историям о колдунах, ведьмах, но в душе, как иной уродец, надеялась, что слухи о  знахарях  реальны, не вымысел селян. В самом деле, встретить бы доброго колдуна, который избавил бы меня  от горба.

        Первый  день прибытия в село. В доме только хозяйка тетя Лия. Детишки работают на ферме. Делать было нечего,  и я отправилась на озерцо: охота была пофантазировать о добром  маге. Я опустила на комель дерева, вытаращившись на островок; наскучило. Взялась за чтение романа Жюля Верна, «В стране мехов».

      ─ Скучаем,  кузина,— услышала я.

     В метре от меня стоял мужик, в котором я едва узнала старшего сына Лии, Бориса. Теперь это рослый рыжеволосый детина в косую сажень в плечах, а не хиленький мальчик. На нем тельняшка с оторванными рукавами, черные брюки на матросский манер, высокие ботинки, на голове фуражка флотского офицера. Но и теперь Борис выглядел, как сама Нескладность:  длинные руки и ноги, маленькая голова, плененная гривой волос в стиле Битлов.  

     ─ Скучаем городская кузина? – повторил Борис.

     ─ Немного?

     ─ Твое имя, Дина, какое-то странное, этого мы не приветствуем.

    ─ Называй меня хоть Буратино, только в костер не бросай. Впрочем, Борис,  разве у вас  в селе тоже хватает странного. Народ толкует о колдунах.  

     — А ты неправа, Лада,— ответил он, ─ неправа, колдун вон там живет,—  и кузен ука­зал пальцем на Серединный остров.

    Борис бросил на меня кроткий взгляд, снял с головы флотскую фуражку и взялся обмахиваться ей. ─А ты знаешь, кузина, я то­же кое-как умею колдовать. Хочешь шампанского?

       —  Хочу, если не шутишь?      

      — Раз, два,  ─  выкрикнул Борис и выхватил из воздуха бутылку вина,  ─ тут, Лада, кажется, кое-чего не хватает. Дай, том Жюля Верна, в нем есть закуска, ─ он встряхнул книгу, из нее выкатился мандарин. Борис распотрошил плод,  извлек из плода косточку, косточку прикопал, полил горстью воды из озера.  Как  по щучьему веленью из земли стал подниматься зеленый росток.  Вот уже он и зацвел. В считанные минуты по­рыжели плоды.

      ─ Кузен, ты фокусник?

      — Немного, — отозвался он.

      — Если так, то пошли  вино лучше колдуну Мошурке, ведь я не пью вина.

      — Будь по-твоему, — с этими словами Борис снова вырвал из книги листок, сложил из листка бумажный кораблик и сказал: «Теперь отошлем подарок Мошурке».

     Борис снова спустился к ставку, поставил кораблик на воду, и кораблик тут же вырос вдвое или втрое, и бутылка шампанского превосходно поместилась на палубу, вложил два пальца в рот и свистнул. Судно отчалило от берега и направилось к островку на озерце, но вдруг сгинуло с глаз долой.

       — Ты настоящий фокусник, Борька, — вскричала я и толкнула его рукой в грудь.

      — Я, как фокусник, ─ ответил Борис, ─   ты, Ла, наверное, не знаешь, что я студент медицинского вуза?   — спросил он.

       —  Нет. А на каком курсе?

       — Я учусь  между четвертым и пятым курсом, кузина.

      — Учиться можно либо на четвертом, или пятом курсе, — возразила я, — а учеба между курсами не бывает.

      Борис покраснел, согласно кивнул со словами: «А я сам для себя учусь на лекаря, без всяких академиков. Хочу, учусь, хочу — нет».

      — Так не бывает, — сказала я.

     Я покраснела, ни то от стыда, ни то от горечи, ибо смекнула, что на моем лице застыло выражение, задумавшего барана.

       ─ Ты, наверное, будешь  хорошим специалистом, ─ сказала я наконец,  ─ владеешь фокусами.  

      Борис улыбнулся, пожал плечами.

      ─ Дело мастера боится, кузина, ─ откликнулся Борис, и дерево превратилось в куст ракитника. — А теперь пошли домой, мама зовет: надо пообедать, поговорить, ─ жестом он велел мне подняться с пня дерева. ─ Стоп, Лада, тебя не беспокоит кашель, першение в горле?

    Борис окинул меня пристальным взглядом,  коснулся пальцами  моей шеи и проговорил: «Похоже на  припухлость, но твердых  образований не наблюдается».

       —  Целитель, откуда ты взял, что у меня першит в  горле?

      —  Голос у тебя срывается, и покашливаешь ты, как бы изгоняя комок из глотки, — ответил Борис, оцепив меня пристальным  взором.

     — Однако,  Дина Ивановна, с той минуты, как кузен  сумел  разглядеть во мне субъекта, страдающего заболеванием  горла,  я взялась изучать книги по медицине. Читала исследовании онкологических заболеваний профессора Дерюжинского С. Ф:  мне мерещатся и симптомы рака гортани, пищевода,  желудка.  Но  натешившись  страшными  диагнозами  бесчисленных  болезней, я заострила  внимание на раке горла, ибо натолкнулась на открытие: симптомы рака горла и гортани, это легкий кашель, сухость в горле и першение. Заметила,  что  у меня недуг в горле не снимается,  обезболивающими  таблетками.

      — Ты,  Лада, конечно, не торопилась к врачу,  рассматривала гортань в зеркале, наконец, стала искать иные средства от недуга  в горле.

        ─ Да, Дина Ивановна, я начала искать иные средства  от  хвори: першение исчезало на некоторое время, когда  пила сладкое вино, ела жирную  рыбу, когда прибывала на морском пляже, но все это было тщетно…

        — Существуют в природе, девочка,  поведенческие свойства  гомосапиэнса, которые иногда скрывают временно  симптомы  недуга, ─ ответила Дина, ─  этот случай, очевидно, такой. Но, Лада, тебя отправили родители в село с тем, чтобы ты привыкала к движению сколиоза, к искривлению позвоночника,  а ведь, судя по всему, именно тогда некий доктор сумел восстановить чудесным образом  позвонки, наконец, и избавить тебя от жировика: это два факта превращали тебя в горбунью. По твоим словам, доктор Чиньский был единственным доктором, который  интересовался твоим позвоночником и сколиозом? Кто же мог сделать столь прекрасную операции и избавить тебя от сколиоза? — проговорила Польская, –– может, твой кузен, вечный студент? Он, кажется, владеет гипнозом?

       — Я не знаю, Дина.

     — Тогда рассказывай  историю о семье Цукановых, и Борисе, — подала голос Терпилина, — о деревне, в котором жил колдун Мошурка.

       — Итак, девушки,  хочу  поведать о дне приезда в село Поташь. Выйдя из автобуса, через поле  пшеницы,  направилась к усадьбе тети Лии.  У границы усадьбы остановилась, любуясь деревенскими строениями, сельскими  идиллиями, прислушиваясь  к говору животной  братии: пение петухов, кудахтанью кур, кряканью уток, истинно сельскому гавканью собак. Вдруг высмотрела в огороде и саму Лию Осиповну. Я вдруг осознала, что люблю этот край, эту  деревню, обожаю тетю, ее детей, особенно, несчастного плаксу-Бориса. Очень скоро убедилась, что  дети  Лии  любят  и меня, хотя, относятся ко мне чуть снисходительно, как к младшей особе и,  как в горожанке.

       В тот же день я встретилась с Борисом.

      Так или иначе,  теперь мы возвращались с  озера в усадьбу тети Лии. Я заметила, что Борис  стал  хромать на правую ногу. Мне пришла дикая мысль, что кузен, как и я, тоже калека, но тут подумалось, что колченогому, не написано на роду стать фокусником.

     Я оглядела его с ног до головы и вспомнила, что он все еще  студент  неизвестного Вуза, то есть, студенту не допущено быть калекой.  Странные думы терзали меня, наконец,  спросила его: «Боря, ты  давно охромел»?

      ─ В прошлом году на сенокосе хватили  меня серпом по ноге до самой кости. Под рукой не было бинта и йода. Я  присыпал рану солью,  прижег раскаленным  подсолнечным  маслом,  остался с раной, но  и с ногой.

       ─ Из-за чего подрались  серпами?

       ─ Моё сено на свою телегу хотели погрузить плохие мальчики…

       ─ Ведь воришки могли и убить тебя,…

      ─ И я мог убить, ─  откликнулся мой кузен, на лице материализовалась горестная  гримаса. Он  жестом велел остановиться: «Тут тропа с сюрпризами, здесь была  трясина, иди следом».

      Ступая, он словно проваливался  в яму, потом  вытаскивал  ногу и снова падал, а мне чудилось, что он вот-вот не вырвет конечность из трясины и сгинет в  недрах топи.  В какой-то миг кузен стал  мне  казаться  вовсе грубым  и неотесанным типом, смахивающим на неандертальца. Внезапно мне привиделась страшная картинка: рассеченная серпом человеческая  плоть, и бьющая  фонтаном кровь.

     ─ Вижу, кузина, тебя  что-то беспокоит?  Устала. Отдохнем, ─  Борис извлек из кармана кисет, курительную трубку, высек из зажигалки огонь и сделал глубокую затяжку. ─ Тебя  напугала  история о ране на  ноге?  Понимаю. Ты еще  маленький ребенок, а  я большой глупец,  ─ с этими словами он сел на землю,─ больше не буду трепать зря языком, ─  печальную гримасу, застывшую на его лике,  смыла широкая радостная улыбка, лицо стало добрым, добрым, ─ мы будем с тобою дружить, хотя тебе тринадцать, а мне двадцать три.

    Он протянул мне огромную руку: «Ты знаешь, Ла, ты очень красивая девчонка. Многие мужчины будут мечтать о тебе, но напрасно;  буду твоим самым  преданным другом,  защищу тебя от  злодеев».

     Во  взоре Бориса было столько теплоты и участия, что я вдруг выговорила: «Это все было хорошо, но ни один мужчина не глянет на меня: я горбунья, братик, ты разве этого не заметил»?

       Борис отрицательно покачал головой со словами: «Ты для меня, Лада, лучше всех»!

       Окинула и я его взором со словами: «Если так, Боря, то приглашаю тебя  на мой день рождения; мне исполнятся семнадцатого числа  следующего месяца четырнадцать лет».

      Мы обменялись с Борисом взглядами, в которых сквозила нарастающая симпатия, симпатия, которую люди почтенного возраста называют «неразумной влюбленностью».

      Внезапно  потемнело вокруг. Черная туча полоняла небо. Не прошло и несколько минут, как небо­склон стал черный, как сажа, а мне почудилось, что он опускается на землю. Не страх, а жуть овладело мною; горячий и холодный пот по­лился по спине. Мне вспомнился колдун Мошурка, творящий нечистые дела в местных палестинах; зыбкость пле­нили меня. Кинула взгляд на Бориса, кузен улыбается.

     По­слышались отдаленные удары грома, мир замер. Духота объяла меня. Черное-черное лохматое чудовище, рожденное облаком, протянуло бе­лесые щупальца к земле. Внезапно из утробы оного извергся длинный язык пламени. Мир со­дрогнулся, пронесся ветер, зашумели деревья и все разом наклонились в одну сторону. Стало еще темнее. Несколько тяжелых капель пали на голову. Хлынул ливень, за ним обрушился град. Небесный клинок поразил дерево, разо­рвав его на куски. Дерево запылало ярким пла­менем, разбрасывая огненные стрелы. Но через несколько минут небесная влага поглоти­ла огонь, превратив в синеватый пар.

      ─ Лада, пора ноги уносить  отсюда, ─ выкрикнул Борис и, подхватив меня под руку, увлек за собой.

      Благо, что через десяток минут мы достигли усадьбы Цукановых.

    ─ Господи, явились и не запылились, гулёны, ─ поспешила навстречу  нам Лия Осиповна, ─ где вас носило, глядя на ливень. Марш в  душ.

   

     Вечером я захворала; смерили температуру; на градуснике почти  38 градусов по Цельсию.  Меня  трясет  озноб. У кровати теснятся  Борис и Лия Осиповна, взоры устремлены на меня. Я знаю, что мое  лицо  бледно, на губах неживая улыбка, глаза полузакрыты. Борис взял меня  за запястье, поцокал языком, обменялся взглядом матерью со словами: «Пульс неровный, мама, лекарств у тебя нет, придется  смотаться  в Маньковскую больницу: надо антибиотики и анальгетики, шприцы и прочее».

       ─ Машина не на ходу,  сын, ─ заметила мама, ─ на велосипеде поедешь? Успокойся, сынок, я ее поправлю народным способом.

      ─ Нет, мама,  гадать на кофейной гуще, как лечить, не стоит, ежели я знаю, что делать.

       Борис, закутавшись в длиннополую плащ-палатку, выбежал из дома.

      Я  видела, при вспышках молнии, как  Борис вприпрыжку устремился в кромешную тьму.   Вернулся  студент в жалком состоянии. Он тяжело дышал,  промок до костей, плащ-палатка была пропитана грязью; думалось, что он  много  раз падал в лужи,.. 

       ─ Экспедиция из Маньковки прибыла, ─ переведя дух, сообщил Борис. ─ Не разбито ни одной ампулы,  хотя носом пропахал не одну сотню метров, ─ с этими словами молодой человек извлек из-за пазухи сверток с лекарствами.

 

     Через неделю из столицы прибыла скорая помощь, в машине торжествовали  мои родители.

     ─  Лада немного пострадала, ─ заметил  отец, ─ но хорошо, что не было хуже. Хорошо, что под рукой оказался  собственный медик, ─   папа  пожал руку  Борису,  и экипаж тронулся в обратный путь.

     На  мой день рождения  Борис  не смог приехать, сославшись на «кучу подлых обстоятельств». Впрочем, он прислал мне подарок,  куклу Барби.

     Однако позже я узнала, что Борису-лекарю его мать  запретила общаться со мной. Как  стало известно,  подруга моего отца добилась повиновения сына простым умозаключением: «У пестрой буренки родится пестрое теля». А, в самом деле, я же горбата».

 

   

      Глава 13, в которой  автор романа продолжит рассказ Лады,  и читатель вкусит  секреты Лады; читатель узнает в конце главы о странном типе, смахивающего на комедианта

 

                                         18 апреля 20… года.   Из дневника Лады .

 

    Стоял  щемящий  душу  апрельский  день.  Время близилось к 12-ти  часам. Не переставая, лил дождь, затопляя улицу. Порывистый ветер гнал по небу лохматые облака, иной раз он опускался наземь, раскачивал  цветущие  вишни, забавлялся ветками, и бросал  цветы   бурный поток и отправлял в далекое путешествие.  Весна ликовала.

     Дождь иссякал, материализовалось над вершинами огромных тополей буро-оранжевое солнце, лучи его позолотили  мрачно-желтое здание больницы. Налетел сильный порыв ветра и, в плачущем шуме дож­дя, капли ударили в стекло моего автомобиля. Появились прохожие с зонтиками в руках.

    Я  заметила около машины тщедушную  фигуру, почтенного возраста старуху с клюкой в руках. Наши взгляды встретились и бабуля спросила: «Девочка, не здесь ли лечебница № 22 по онкологическим заболеваниям?

  Я кивнула со словами: «Лечебница № 22 здесь;  а  называется она «Эндокринологическая  больница по борьбе с раком.  Поднимитесь, бабуля, по ступенькам, отройте  двери, поверните направо, там будет приемная клиники, — сказала я

      — Какая  тебе  я  бабуля,  меня зови Инесс, — старушка с неописуемым выражением лица глянула на мою особу,  весь вид говорил, о том, что она оскорблена в чувствах, — на себя  посмотри, ты Тень господа Бога, хоть и немного  моложе меня, но я и сейчас отобью у тебя мужчину, — тут старуха погрозила клюкой.

      —  Неужели,  старче? —  вскричала я и ехидно рассмеялась и отбила  руками ритм рок-н-ролла «Good Golly miss Molly».

     — Впрочем, деточка, ни о том я говорю; не опасно ли нам всем ложиться в тот эндокринологический центр, в котором избавляют людей от раковых образований? Какая-то неразбериха, — прибавила старушка лукавым тоном,  подавив  конфуз. — Не мог отгрохать такое здание больницы богобоязненный человек.

      Клиника находилась в старинной части столичного города, которую построили, как любят говорить горожане, при царе Горохе.

     Здание трехэтажное, бросается в глаза композиция  строения, но более всего его верхотура, ибо она украшена удивительными тварями, которые может придумать только архитектор,  который имеет связи с преисподней и ее постояльцами. 

     Поселились в простен­ках окон страшилища, вид которых у человека религиозного может вызвать  робость, а может, и страх. Но иной человек, взглянув на строение, вовсе вообразит, что сей особнячок  попал на улицу Рейтарскую № 22 прямо из ада.

     Однако мне думается, что дом был послан на землю, самим господам Богом, дабы напомнить человеку грешному и злому о том, кто его ожидает у врат преисподней.

      — Деточка, не поможешь мне вознестись на  олимп, уж очень крутая лестница: не достичь мне врат храма здоровья. Скажу тебе по секрету, что я, действительно, очень состарилась за последние дни, сразу лет на сорок, поэтому всякому может почудиться, что я старуха. Однако, деточка, я обопрусь на твою руку?

       

     В приемном покое клиники расположилась группа страждущих. Судя по скорбным лицам несчастных, пациентов скоро отведут в больничные палаты, дабы подготовить добрых людей к операции. Позже болящих отправлять  на  стол хирурга и, дети Гиппократа, избавят пациентов от карциномы, которая гнездилась в их телах.  

      Я и моя спутница  были последними в очереди на регистрацию.

     — Эй, старушка с девочкой, — выкрикнула рослая женщина, — подходите ко мне, если у вас есть направление на операцию, паспорт и деньги,  а ты, девочка, там и будь, не мешай работать.

      — Маленькая собачка всегда щенок, — выговорила я и извлекла из рюкзачка паспорт и пачку денег.

     — А ты, юмористка, первый сорт, — вмещался в разговор здоровенный детина, в котором я признала по платью охранника,— ладно про собачку придумала, а?

      — Чехов это придумал, слыхивал об Антоне Павловиче?— спросила я.

      — Оно, как же? Слыхивали мы о Чехове, первый сорт человек,

      — Хватит с больными лясы точить, Степан Яковлевич, — проговорила медсестра, — все клиенты прошли, все оплачено, отправляй в 22 палату. Отказников сегодня, как кот слизал.

     — А куда мужчинам деваться, — подал голос щуплый человечек с лицом клиента доктора Дауна,  не на равных же в палату № 22…

     — Мущинкам нужно пойти туда, откуда пришли, и с крепкой дубиной, — выкрикнула медсестра и громко рассмеялась, восхищенная своей остротой, — мы не против таких штурмов.

       

      Глава 14, что рассказала о палате № 22 героиня романа Лада  Маньковская

 

      Палата № 22 хирургического отделения  клинической больницы находилась рядом с лестничным маршем, который вел с первого этажа, где торжествовали великие и талантливые доктора, ликвидаторы злокачественных новообразований. Впрочем, имена значительных  врачей, указаны на рукотворном проспекте, (как говорится, сделанном на скорую руку: тяп-ляп).

     Что сказать, дамы и господа: на Украине социализм развалили, а капитализм не сумели явить, впрочем, капитализм, как говорят враждебные голоса, заблудился в руинах коммунизма.

      Однако я вернусь к палате №  22.

     Высота помещения больше трех метров, в комнате площадью около 20 квадратных метров теснятся восемь койко-мест.

      Когда мы вошли в палату, моя спутница, расправив пятерню, сказала: «В этой  палате, девочки, положено держать пять человек, а не восемь. Уверена, что в  этом  газохранище, нас долго держать не будут. Это хороший знак».

      — Картавина, — полонив ухо моей спутницы,  сказала  рослая медсестра, — не валяй дурака. Будешь шуметь, хирург письменно откажется оперировать тебя и твои гроши пропадут.

А теперь, девочки, напоминаю: с шести часов пополудни не есть, не пить, завтра утром сдаем анализы, после завтра ляжем со своими карциномами на стол. Расходитесь по койкам!

     — Кстати, о музыке, — выговорила Картавина, — вы, рватель, не представились коллективу, а уши мои драли.

       — Ирина Вадимовна Кораблева,  — отозвалась женщина.

    Мое внимание привлекла молодая женщина, сидевшая на кровати у окна. Я сощурилась, чтобы усилить зоркость; взгляд ее широко раскрытых  глаз устремлен на дверь палаты; заметила я и то, что веки ее стали, то смеживаться, то открываться.

       — Ирина, кое-кому здесь, кажется, плохо,— сообщила я.

       — Где?

       — У окна!

     — Это Рита,  — ответила Ирина и поспешила к женщине, — слабонервная  да- мочка,— с этими словами медсестра стала похлопывать женщине по рукам, дабы ободрить.

     — Ой, как мне страшно, — выговорила Рита и тут же поникла, как тепличное растение, обожженное солнцем

     С предосторожностями мы уложили женщину на койку, Ирина сделала инъекцию глюкозы.

      Маргарита, закрыла глаза и лежала словно мертвая, едва дыша; лицо ее, обрамленное иссиня-черными  волосами, источало страдание.       

    Раздался чей-то испуганный голос: «Девочки, а Риток, не кончилась ли? Плохая примета, если так, а?

     — Кому плохая, а кому нет, — подала голос Инесс  Картавина, — не может, в одной палате сразу куча народа преставится; значит, мы жить долго будем…

      — А ведь и мне плохо, — прошептала миловидная женщина лет тридцати.

    — Всем приготовиться к уколам, — сердито выговорила Ирина,  — нечего себя, девочки, дурачить. Это психоз. Крепитесь. Утро вечера мудренее.

    Не одна Рита и я чувствовали себя  хуже, чем в иной день: пациенты больницы измучились от дум о предстоящей операции, и о финале врачебного опыта, которой не был известен даже Богу.

     

      Поговаривали местные знатоки, что сему зданию на сей  улице,  было назначено стать лазаретом для солдат и офицеров рейтарских полков в XVIII века. Однако со временем, по окончания войн,  лазарет придумали приспособить для юродивого братства, для паломников и иных искателей чудес. Так или сяк, но в помещении бытовало не более сотни стариков, а в великие праздники здание отдают в руки отцов капуцинов, которые завлекали в палестины немереное множество святош и проходимцев. Зловоние, опасность занести в город чуму или холеру, подсказала отцам города, что лучше будет, если здесь снова появится лекарня или госпиталь.

     А в 1905 году в здание вселились передовые врачи, объявившие войну нечистотам, эпидемиям. Не было секретом, что в 1906 году лекари городской больницы взялись решительным  бороться со злокачественными опухолями...

 

     Мне не спалось, решила  побродить по двору знаменитой клиники. В тот момент, когда отворила двери, ведущие во двор лечебницы, послышался глухой удар башенных часов: один, два, три…. Я заметила, как на верхотуре колокольной башни засветилось желтым светом окно, впрочем, свет тут же сгинул.

    Чудесным образом на небе появилась Луна и исчезла. Еще миг — луна снова появилась среди туч, и я вдруг высмотрела внутренний двор лечебницы: мрачные здания очерчивали квадратный двор. Строения так таращились на меня мертвыми глазами  кривых стекол.

      Куранты продолжали  чеканить время, а я продолжала подсчитывать удары молотков колокола.

      — Двенадцать, — сами по себе вымолвили мои уста.

     — Двенадцать, — кто-то  повторил глухим  голосом и тут во тьме ночной запылал огонек; огонек раздвоился и сгинул, а в этот момент опять выползла из-за туч Луна: я увидела недалеко  высокого крепкого мужчину в военной форме. Лицо его осветилось кровавым светом огня курительной трубки, — в форме  морского офицера теснился  человек лет тридцати-сорока. Я глянула на его лицо — лицо сплошная морщина. Кошмар.

     — Может, господин капитан морского простора,  познакомимся — услышала вдруг свой собственный голос, — чего толкаться на палубе в полуночный час, как два туриста?

      — Зачем, — отозвался мужчина, — зачем нам знакомиться, милая барышня?  Я скоро уйду в последнее плаванье туда, где торжествует вечный штиль…

     — Загадками говорите, капитан? А, может, заупокойную службу ведете? Тут мес- течко, в котором торжествует лишь карцинома, то бишь, рак. Может, ищите спасение в Боге?

      Капитан кинул на меня взгляд; его иронические глаза ясно сказали: если я пришла для того, чтобы сказать пустую банальность, то мне лучше умолкнуть. Воцарилось долгое тягостное  молчание. Я почувствовала себя «дурочкой из переулочка», как любила говорить моя  мама, касаясь моих легкомысленных поступков.

     — Нельзя, дитя, занимать себя примитивной мыслью о том, что кто-то сочувствует тебе, а тем более Бог. Кроме папы и мамы, никто не пожалеет тебя, узнав, что ты скоро умрешь; утешение  близких неискренни и фальшивы.  

       — Вы, кэп, тоже,  больны раком,..

     — Вы же, должны знать дитя, что в таких клиниках, как эта не бывают людей, которые не больны раком. Мы все больны злокачественно. Злое качество не оставит нас в покое. Самое великое зло злокачества в  том, что  ближние наблюдают нас, говорят с нами, но не видят нас, не слышат нас, хотя мы все еще живы. Держу пари, что всякий человек видит и меня, и тебя  только за пределами  суетной жизни, если угодно, в гробу.

      — В гробу, — повторила я.

     Сия фраза подействовала на меня, как удар молнии, голова закружилась, и я едва удержалась на ногах.

     — Тебе, дитя, рано еще слышать подобную ересь, которую несу я, — проговорил капитан, подхватив меня за талию, — ты юна, прелестна и невинна, тебе бы жить и жить, ан нет.

      Лицо офицера засияло от возбуждения, и он лизнул мою щеку.

      — Оставьте, мужчина, меня в покое,  — выговорила я и ударила его кулаком в грудь.

     Собеседник отринулся от меня, взял на караул, и, чеканя шаг, но изрядно хромая, направился к мрачным корпусам лечебницы.

      Ступая, капитан, словно проваливался в яму, потом вытаскивал ногу и снова падал, а мне чудилось, что он вот-вот не вытащит конечность из асфальта. Внезапно приви­делось, что вижу не капитана флота, а своего кузена Бориса. Явилась пред глазами страшная картинка: рассеченная серпом нога и бьющая фонтаном кровь.

       — Мужчина, постойте, я знаю вас; ваше имя Борис Цуканов! Так или нет?

      — Вижу, дитя, тебя что-то беспокоит?  — не ответив на вопрос, выговорил капитан, внезапно оборотившись ко мне, — уста­ла от моей болтовни и от горьких раздумий о своей судьбе? Но все мы смертны. Знаешь, —  дитя, ты очень красивая девчонка. Многие мужчины будут мечтать о тебе.  Подальше будь от них, — с этими словами мужчина пошел прочь,

     — Я, деточка, не капитан Борис Цуканов, — выкрикнул он, помахав мне рукой, — я кто-то другой.

    «Издевается надо мной  тип, — подумала, когда он скрылся в подъезде мертвого корпуса больницы,  следовало его отчитать».

     Сгоряча я едва не кинулась бежать за ним, но одумалась. Приблизилась к двери, за которой он скрылся. Прислушалась: шаги, один глухой и тихий, второй громогласный. Это хромой капитан. Звук шагов иссяк, скрипнула дверь. Подумалось, что на третьем этаже, а, может, на четвертом?  Стала подниматься по лестничному маршу. В глаза бросился луч света, истекающий из замочной скважины. Припала глазом.  Рассмотрела публику: несколько  обнаженных и полуобнаженных бритоголовых мужчин и женщин, у каждого из них по фужеру с красным вином. Лица были скрыты масками мертвых людей, однако было очевидно, что львиная доля любителей. Капитана среди балагуров не было.

     — Сударыни и судари, —  вознеся над собой бокал, произнес лысый юноша лет двадцати, — выпьем  за чувственность, ибо это единственное желание и действие, какое дозволено   нам по милости дьявола, если хотите, то —  господа бога. А  иные страсти скоро уйдут вместе с нами в иной мир. Аминь.

 

                                 Так давай же окунемся,

                                 В море страсти и любви,

                                 Жизнь промчится,

                                 Словно птица

                                 И от смерти не уйти.

     

      Не стройным хором заседатели  шабата прочли четверостишье.

      — Аминь! — выкрикнул  хозяин застолья.

    В этот миг потух свет в зале, послышался смех, возбужденные крики, стенания мужчин и женщин.

       — Мы преданы, —  внезапно кто-то из шабатников, — за нами следят.

      Загорелся свет, несколько пар глаз, как мне почудилось, уставилось на меня.

    — Лови вора, — разом выкрикнули блудодеи при этом, вихляясь  на зависть обезьянам.

 

     Я очертя голову кинулась прочь от цитадели сладострастия, но этажом ниже получила удар камнем по голове. Сознание помутилось.

    — Эй, раздайся грязь, —  выкрикнул капитан и атаковал насильников кулаками, ногами, и тростью. Извращенцы отступали, матерясь, истерически хохоча, проклиная «хромого козла».

     «Вы, капитан, мне все-таки кого-то напоминаете, право, могу перекреститься, — выговорила я неожиданно.

     Мужчина пожал плечами, взял на караул и сказал: «Едва ли, милое дитя. Однако подсматривать за честным народом — это опасное занятие».

     — Но ведь и вы грешили подслушиванием? Не будь вас, эти ненормальные люди могли бы изувечить нас…

      Мужчина отрицательно покачал головой со словами: «Грозились зайцы волка побить. Это исключено»!

       — Откуда взялись эти люди?

      — Это жертвы онкологических страхов, милое дитя; не нравится живому субъекту умирать  из-за просчетов судьбы.

       Мужчина проводил меня до парадной двери клиники, снова взял на караул.

       —  Все же, мне кажется, я прежде видела вас, слышала ваш голос?

      — Все может быть в жизни, но в этом случае, это исключено, — с этими словами мнимый офицер скрылся во тьме египетской.

    — Лада, донесся до меня незнакомый голос,— Лада, просыпайтесь, операция закончена.

     Отворила глаза. Я выпала из темноты на свет Божий. Пред очами голубое сияние. В потоке света вижу двух врачей: хирурга Степаненко и анестезиолога Петренко.

      — Ты, деточка, немного хиленькая, оттого и долго очухивалась, — сказал хирург.

      Я огляделась. Санитары доставили меня в палату  № 22.

      — Тебе, Маньковская, ничего не снилось? — спросил анестезиолог.

     — Человек в форме капитана Морфлота, который вытащил меня из преисподней, в которой обитало с десяток лысых типов и пару чертей.

     — Интересный факт, — заметил хирург, — я видел утром  у палаты № 22  хромого мужичка в фуражке морского офицера: чудак-человек. Он  спрашивал меня: есть ли среди больных Маньковская Лада? Без конца говорил, что у него денег хватит на самую сложную операцию в мире. Спрашивал, где самые  лучшие врачи, в каких странах. Кто он таков сей чудак-человек, Лада?

     —  Его зовут Борисом, — ответила я.

     — Тут, похоже, случилась любовь? Если так, Лада, приказываю тебе, деточка, закрыть глаза и  смотреть сладкие сны. Всем пора спать, девочки,— с этими словами Степаненко сгинул с глаз долой, погрозив нам пальцем.

     — Ай да, Лада, — подал кто-то голос, — молодец!

   Вдруг страждущие дамы устремили   на меня взгляды. Вижу глаза  старухи Картавиной.  В очах экзальтированность. Восторженны взгляды и других пациентов палаты № 22. 

      Подумалось, что даже самый увлекательный голливудский  фильм не мог бы вызвать такой  восторженности у подруг по несчастью, какой вызвало  желание  Бориса,  спасти  меня  от проклятой карциномы. Решила, что мир коварства  зависти и грубой  реальности исчез, поглощенный добротой и ликующим  откровением.

      В самом деле, физические страдания ищут исцеление, а сердце и душа стремятся к тому же отнюдь алчно, взывая к счастью и торжеству радости.

      Девушки из палаты  № 22 принялись  аплодировать, смеяться и плакать, посылая мне воздушные поцелуи. Это были  стенания  бессмертных душ, взывающих к лучезарной  надежде.

       — Девушки, — неестественно громко произнесла  Картавина, — буду открытой; мне будет  легче кончаться от рака, припоминая нашу Дюймовочку, которую подстерегла настоящая любовь.  Клянусь, подруги, когда прибуду к вратам рая, то расскажу святому Николаю  о маленькой девочки по имени Лада, которую полюбил прекрасный молодой человек.

     Это были  крики души, взывающие  к надежде и в этом мире,  и в том, который сокрыт крышкой домовины. Угасающих от гибельного  рака женщин околдовало единое желание: на исходе  жизни  встретить мужчину, которому она отдаст свою  последнюю любовь и последние дни  жизни.

    Внезапно  пациенты палаты № 22 заговорили разом:  толк шел о  множестве возлюбленных, но больше вымышленных, чем реальных; рассуждали  о прежних  победах над сердцами необычайно красивых молодых мужчин.  Две  болящие женщины  подробно вспоминали, как чудесным образом соблазнили юнцов, превратив  их в настоящих мужчин; мальчикам  никогда не забыть первую чувственную любовь, и, естественно, очаровательных дам.

      — А я, девчонки, — возвысила голос Инесс Картавина, взобравшись на кровать, — никогда не опускалась до позорного спанья,  с кем попало.  Мне подавай только настоящее: чтобы любили меня, чтобы любила я.  Впрочем, вру. Один раз я полюбила мужчину, а он меня  нет. Пщ!! Какая это пытка, ужасная пытка. Я так страдала, особенно, когда поняла, что утратила  надежду. Лучше потерять все, чем не быть любимой,  — с этими словами старушка покинула олимп, села на кровать, в опьянении триумфа глянула на Ладу, на иных заседателей палаты № 22.  У всех девушек взволнованные лики просветлели.

      В палате воцарилась нереальная, бредовая  тишина, прерываемая тихим дыханием. И привиделось автору, что вселенная окаменела.

     — Что мы, девочки, ударились в мемуары? Наши воспоминания быльем поросли,— проговорила Рита, — мне бы хоть одним глазом узреть друга нашей Дюймовочки Лада,  я забыла, как звать-величать твоего ухажера?

       — Я называю его  еще и капитаном, — отозвалась я.

    — И мы будем называть твоего парня капитаном. Не возражаешь?  Впрочем, вспомнила: ухажера зовут Борисом.

      «Он мне не ухажер и не мой парень, –– хотела    возразить я, но наблюдая сущую истерию восхищенных  любовным угаром любви подруг, решила не открывать тайны.

     Наступило утро, прошел  день, пришла ночь, но капитан не появился в палате. Истекли еще дни…

 

 

          Глава 15, в которой автор расскажет о странной встрече Лады Маньковской и Бориса Цуканова

    

      Проснулась Лада от возгласа: «Девочки! Пора выписываться из больницы. Подъем»!

   Маньковская заметила, что лица ее болящих подруг посвежели, радостные и счастливые улыбки очертили  уста. Не сразу он заметила, что наперсницы прибегли к косметическим химерам, которые иной раз превращает дурнушку в хорошенькую женщину. Ладе подумалось, что с каждым часом, несчастным малообразованным  женщинам чудилось, что они приближались к чуду вознесения души на небо.

     Впрочем, старуха Инесс Картавина разговорилась  в подлинной  уверенности, что Святой Николай не только пропускает души в рай, но и иногда, спускается наземь, дабы помочь истинным верующим найти  блаженство  и в этом мире. Доказательство: её  дряхлому мужу, однажды, приснился сон, в котором он зрел Святого Николая; утром ему стало лучше, вечером он выкурил сигарету и выпил рюмку водки,  теперь его не мучают боли в желудке, а каждую ночь он овладевает её плотью по три раза. Трудный марафон в ее годы, но не хочется ему портить удовольствие; много ли радости у пожилых людей в шестьдесят лет?

      Перестала матершинить женщина лет пятидесяти, судя по откровениям, отсидевшая в тюрьмах половину жизненного срока: ей минуту тому явился Святой и сообщил, что она причислена за настоящую сердечную доброту к лику святых дев.

    Как-то  внезапно перед Ладой материализовалась старуха  Инесс  со  словами: «Ладушка,  я снова вижу Святого Николая.  Он стоит  у окна и улыбается мне, и говорит, что я совершенно здорова. Святой   прибавил  мне  ещё двадцать  лет  жизни. Стало быть, я не умру от рака. Как это прекрасно, дорогуша», — старуха нежно сжала руку актрисы и  поцеловала ее в чело.  — Полагаю, деточка, что сегодня придет твой ухажер. Настоящие мужики неторопливы. Поняла?

     Лада была потрясена фантастическим светом, который излучали устремленные на нее глаза Инесс. На актрису снизошло убеждение, что  есть во вселенной силы, которые прозваны человеком — святыми, а старушка вестник праведности. Отзывчивое  сердце облилось  кровью. Женщин  в волнении расцеловались с  великой торжественностью. Как-то неожиданно  пациенты палаты № 22 ударили частушкой по слуху мужчин из соседней палаты:

                                  Лучше мне хоть раз  по разу,

                                  Чем  ни  разу сорок раз.

                                   Вот такая бабья доля,

                                   Хуже  подлои неволи.

                                  Лучше сорок раз по разу,

                                  Чем ни разу сорок раз.

 

      В палату вошел доктор Степаненко Александр Иванович, оглядев внимательным оком пациентов клиники № 22, сказал: «Девушки, благоволите  прибыть в мой кабинет ровно в три часа пополудни за выписками больничных листов и за медицинскими картами. Кстати, Лада, о погоде? Твой парень три  дня толкается  у парадного входа в клинику под дождем,  но уходит не с  чем. А сегодня хороший денек;  не пора ли тебе, деточка, осчастливить его встречным вниманием? Сегодня он просил передать тебе  комсомольский привет.

      Александр Иванович  произнес эти слова с внешним безразличием, однако бросил на нее один из тех взоров, какие присущи только дипломатам.

      —  Честно говоря, док, я не знала, что Борис  толкается у парадного, — отозвалась девушка.

    Досада и много иных взволнованных, но усмиренных чувств, придали особую прелесть ее личику.

      — И потом, док,  — вмешалась в разговор Картавина, —  Дюймовочку визитировали и родители, и другие родственники.  Похоже, что Борис смел только в речах, а не в делах; нетрудно найти палату № 22 на втором этаже.   

      — Однако, дамочки, мне пора быть в своем кабинете, извините, удаляюсь, — сказал доктор и вышел из палаты.

     — Ой, какой душевный человек  доктор Степаненко,  Ладушка,— поворотившись лицом к Маньковской, проговорила Инесс, и опустилась на краешек табуретки.

     В одно мгновенье физия, укрытая  гримом  почернела и сморщилась, и стала  подобно дряблому  гнилому плоду.

    — Кажется,  опухоль атаковала меня метастазами, —  сказала вдруг охрипшим голосом старуха, —  у меня  важные признаки рака: общая слабость, боль в новообразовании, боли в области сердца,  комок в горле, — голос Инесс  все более ослабевал, наконец, утих….

     — Какие у тебя метастазы, Инесс? Откуда? — подхватив старуху за талию, спросила Маньковская и тут же уложила несчастную на кровать.

    — Откуда, у меня  анапластический рак? Оттуда, откуда у тебя папиллярный, — ответила  Инесс, — от этой подлости никому и никогда  не уйти, утащит он клешнями на дно могилы.

      На лбу женщины выступил обильный пот; от лица  стал исходить пар. Лада вытерла  чело полотенцем, взяла руку Картавиной;  рука  её была холодна.

      — Ла, не бойся, я все еще жива, а сейчас помоги  лечь на левый бок, — снова подала голос Картавина.

      — Ты хочешь лежать в  позе эмбриона, Инесс?

     — Так. Полежу,  минуту и все, — Картавина  горько  улыбнулась,  и прибавила, — а ты, девочка,  беги во весь опор во двор  клиники,  там тебя  ждет возлюбленный. Спеши, пока мужчина  хочет владеть тобою, — лик ее  взялся  румянцем, но вдруг стал совершенно белым, взоры подруг по несчастью  столкнулись: глаза Лады полны сочувствием, глаза старухи залиты беспредельной жалостью к самой себе.

     Странную картину высмотрел автор романа: болящую пожилую женщину, которой, как показалось писателю, не лежалось на месте, ибо она в азартном  нетерпении сталкивала со своей койки   хорошенькую девушку, а молодая особа, зардевшись, устремляла взгляд в сумерки дверного проема палаты, словно, ожидая  кого-то. Однако со словами «Тетя Инесс, хорошо, я пошла к нему»  молодая женщина решительным шагом направилась к двери и скрылась за ней.

 

      Две недели Лада провела в больнице; две недели ей грезился  мрачный и пустынный двор клиники,  угрюмые здания с разбитыми дверьми, выбитыми стеклами окон, пугающие  темнотой; сей величественный строительный монстр пригрезился  ей в час операции. Машинально, чем по разуму, Лада взялась оком отыскивать  черную дверь, за которой  столкнулась с людьми  отвратительной наружности, лысыми и нагими,  которые отдавались чувственной  агонии, торопясь навстречу  мадам Смерти. Материализовалась в памяти девушки встреча с невесёлым  Капитаном. Благо, что фантастические видения были сном. Благо, что здание больницы,  в самом деле, хвалится идеальным порядком, чистотой и истинным спокойствием.

     Двор рассекала аллея со скамейками с прекрасно ухоженными деревьями. Теснился меж деревьями изящный  фонтан, венцом источника был  мальчик с раком в руке. Радовали взор небольшие оазисы красных роз, гвоздик, охватывающих аллею. Однако в этом райском уголочке редко кто гулял или сидел на скамьях, только что в жаркие летние дни, ибо тогда торжествовала здесь прохлада.

    В глубине аллеи подле фонтана девушка увидела невысокого мужчину.  Он прохаживался по алле, заложив за спину руки. Лада подумала, что не видела Цуканова уже почти десять лет. Ее старый приятель  как бы упал в росте, может,  потому, что  она немного подросла и повзрослела.

      Седина, медлительность движений, бесконечно грустное лицо натолкнули  девушку на безрадостное  открытие, что  знакомец  прожил  нелегкие и  горемычные годы, которые  и состарили его. Слезы навернулись ей на глаза, ибо что-то жалкое было в нем. Неведомо было Ладе, что год тому назад заболела мама Бориса, Лия Осиповна. Борис, и сестра отправили ее на Южный берег Крыма; маме стало лучше, Цукановы вернулись в родное село. Старушка впервые узрела море и была очарована его сутью. Детишки завели толк  о том, что Лию следует чаще прогуливать по брегу океана. Маму душили слезы от гордости  за своих детей.  Счастливая семья, счастливая мама.  Вдруг  ранним  утром Лия  Осиповна  не смогла подняться в постели. Сраженный ударом, Борис растерялся, ибо мама была движителем его жизни.  Вся радость жизни ушла от него.

     

     Лада не спускала с Бориса взора, который вымерял шагами аллею, кидая взгляды на парадную дверь клиники. Её стала теснить мысль, что не нужно с ним встречаться, ей не надо еще одна порция  бессмысленной жалости, и не нужен еще один плакальщик, который станет расспрашивать о здоровье. Неожиданно ударила ее мысль, что Борис и Лада пара многострадальцев: жалкое существо по имени Лада, и жалкая особа по имени Борис. Действительно, в прошедшие времена Лия Осиповна запретила поддерживать дружбу с ней, потому что Лада была  мнимой горбуньей. Мамаша добилась повиновения сына простым умозаключением: «У пестрой буренки родится пестрое теля».

     Вдруг вспомнилось Ладе, что  следует вернуться в палату, но смекнула, что подруги из палаты № 22 сейчас таращатся  на аллею. Благой случай помог девушке; Цуканов  направился к парадному входу, очевидно, разморенный жарой. В тот момент, когда Борис отворил дверь, Лада стала подниматься на второй этаж здания, дабы схорониться от него.

    Через некоторое время Цуканов покинул пост наблюдения  и отправился к своей машине, а Лада вернулась в палату со словами: «Поговорила с ним. Разговор получился  безрадостный. Какая-то путаница».  

   

     Позже хирург вручил Ладе медицинскую карту с диагнозом карциномы и направление на дальнейшее лечение в Онкологическом центре № 69.

    

  

 

     Глава 16, в которой  автор снова вернется к рассказу о Городском Онкологическом центре №69, в котором  врачи возьмутся за лечение Лады Маньковской.  6 июня 2013 года

 

       Лаборатория  исследований  радиоактивным йодом,  Na-131,  находился на шестом этаже клинической  больницы. Тринадцать палат располагались в сих палестинах,  и в  каждой палате бытовал только один пациент.

     Некоторые особы из болящих, не очень образованных, тщились назвать  этот больничный уголок в 13 комнат, чертовым местом,  однако люди очень просвещенные стали прозывать  обитель:  отдел № 666, намекая  на секретность совершаемых  работ  на благо любимой Державы.

      В коридорах сего мира идеальная  чистота;  там и сям теснятся вазы с чудесными растениями, воздух свеж, струиться аромат неведомых цветов, напоминающий благоухание лесным дальневосточных лилий.

       Мне почудилось, что запах  напоминает дух лесных лилий, которые произрастают в тайге приморского края. Когда  я заглянул  в открытую дверь, то узрел Дину Ивановну Польскую. Взоры писателя и доктора медицины могли бы встретиться, но в сей момент зазвонил телефон, Дина сняла трубку и сказала: «

       ––  Новобранцы прибыли.  Надеюсь,  все в  строю, Оксана?

       ––  В две шеренги. Одиннадцать дамочек и два мужичка.

       –– Значит, буду лекцию читать,  –– отозвалась Польская  и, чеканя шаг,  направилась к группе  больных.

     –– Девушки и юноши, –– сказала Польская, воздев руки, –– чтобы благополучно достичь почтенного возраста надо потрудиться и вам, и нам. Доктор-онколог, как снайпер, обязан уничтожить в ваших телах инициатора смерти, карциному, причем одним выстрелом ампулы радиоактивного йода. Чтобы случилось истинное  избавление от злокачественных образований,  вы должны  следовать  советам  инструкций, которые разработало наше Министерство Здравоохранения и группа известных онкологов, эндокринологов, и хирургов, и лично я.  Наставления по данному вопросу вы обнаружите в ваших палатах  на прикроватных тумбочках. Спасибо за внимание, дорогие пациенты. А теперь …

      –– Простите, Дина Ивановна, –– подняла руку длинноволосая  девушка невысокого роста и вышла из строя,–– я заглядывала в палату № 6: палата огромна и до потолка три метра, а окна  не достать; у меня не хватит роста, чтобы отворить   окно.

      ––  Лучше не открывать окна, девушка, если не можете, ––  ответила  сухо Дина Ивановна. –– напоминаю,  что  онкологический центр –– это не курорт.

       –– Я тоже заглядывал в палаты царские,–– заметил низкорослый мужчина, в котором Дина Ивановна признала горбуна,–– палаты, как говорится и голые, и босые,  а на потолке  большой крюк для люстры, а люстры нет. Крюк и намекает, что в нашем онкологическом свете, некоторым особам лучше повеситься сразу, так, пани доктор?

      –– Как ваша фамилия, больной, –– спросила заведующая клиническим отделением ироническим тоном.

       –– Бочков. Возраст 44 года, диагноз, –– аденома, операцию претерпел 12 апреля сего года: тотальная ликвидация тиреоидектомии. Группа инвалидности не требуется, ибо  имею сколиоз по прозванию горб.

      Польская молча кивнула, когда говорун умолк, жестом велела ему стать в строй, приблизилась к длинноволосой девушке со словами: «Осмотрим вашу палату, дорогая, взглянем и решим, чем вам можно помочь»?

        –– Мне все уже ясно, Дина Ивановна.

       Дине показалось, что она прежде видела девушку.

       –– Так уж, все ясно? Однако, как твоя фамилия?

       –– Маньковская Лада.

       –– Мы с вами, Лада, никогда прежде не встречались?

       –– Нет.

    

     А  Маньковская  узнала доктора и не забыла удивительную встречу с ней  на строительстве  Онкологического Центра. Вспомнила Лада оранжерею, в которой торжествовали  диковинные лилии, взращенные её  бабушкой.

       И сегодня  ранней порой девушка поспешила узреть райский уголок, который тешил е сердце и душу тринадцатилетней девчушки. Увы! Сказочное царство растворилось во временных просторах иных измерений.

       –– Если вопросов ко мне нет, разойдемся по палатам.

    

      Палата № 6, как и иные палаты  шестого этажа, была  немалая: не менее 3х3 метра вширь и столько в высоту. Бросалась в глаза оконная рама: два метра в ширину и полметра в высоту. В самом деле, настоящая  бойница крепости, а не окно лазарета. Эта комната, как принято говорить, гола и боса: стены  окрашены синей краской, потолок серовато-желтый. Не радовала глаз  широкая  металлическая кровать, прикрученная  болтами к полу. Здесь же прикроватная тумбочка,  накрытая листом дюралюминиевой  пластины, стул, явившейся в палату из времен ушедших, возможно, из сталинской эпохи, и рукомойник, который иногда подавал горячую воду. Стола в комнате вовсе нет.

       ––  Мы, подружка, проведем тут две недели, –– шепнул на ухо Ладе  Бочков, –– если что, приходите в гости в палату № 13. У нас много общего. Отчего стесняться  друг друга, стыдиться своих горбов?  Мы  как обыкновенные люди, но нам важней чувственные  наслаждения, чем простолюдинам.

        –– Иди, горбуша, к бабаю, –– сердито выговорила девушка.

     –– Кстати о раковых проблемах? Ты догадалась, для чего онкологи привинтили кровати к бетонном у полу, а окна устроили на потолке?

       –– Ну и ?–– спросила Лада.

      –– Мне доподлинно известно, что частенько жертвы онкологии, смекнув, что конец жизни пройдет в жутких агониях, выбрасывались из окон с шестого этажа: бац головой и в дамках. Посему  кровати привинтили к полу, так как  прежде, несмотря на окаянно высокие окна, более трех метров,  самоубийцы так и прыгали вниз, обратив кровать в лестницу.

       –– Я, горбун, не прыгну с шестого этажа наземь!

     

 

      Глава 17, в которой Лада расскажет о том, коим образом  онкологи  уничтожают карциному при помощи йодотератии, то бишь, при помощи Na j-131

     ( 12 июня 2013года)

  

      «Сегодня  в десять часов  пациенты отдела № 666 отправились  в кухмистерскую, так называют этаж соседнего поликлинического здания, где чертова дюжина клиентов  отдела примут снадобье, который называют NaJ 131, или радиоактивный йод.

     Мои товарищи сбились в стаю, окружив кольцом  журнальный стол, устланный научными  журналами и медицинскими  газетами, однако никто из них не  пытается погрузиться в чтение литературы.

      Я приблизилась к столу, оценила взором издания. Бросились в глаза две брошюрки: «Как распознать  ранние стадии  рака» и «Радиоактивный йод, –– чудесное исцеление от рака».

     Как-то внезапно у стола появился  говорун Бочков Николай и выхватил из вороха бумаг печатку «Радиоактивный йод, –– чудесное излечение от рака».

      –– Знаете ли, коллеги по несчастью, не будь в Америке умных докторов, мы бы все разом  скончались в жутких муках от карциномы. Десять лет тому Америка придумала  йод, который продлит наше скорбное пребывание на  грешной земле. Теперь мы не будем помирать в жуткой агонии, ––  при этих словах горбун стал  биться головой по столу.

    Две  женщины кинулись к Борису  и попытались его оттащить от наковальни, заломили ему руки с криками: «Святая матерь, помоги»;  слезы потоком лились по ликам прекрасных дам.

     –– Горбун лишился разума от страха, –– разом произнесли девушки-близнецы,––  полагаем,  он и был не  в своем уме.

      В самом деле,  мой товарищ устал  от осмотра докторов, измучил себя  вопросами: «доктор, сколько мне осталось жить», истерзан поисками полезных лекарств, которые могли бы  хотя бы сделать смерть более комфортной.  Ясна была жажда жизни злосчастных,  понятно было желание людей восторжествовать над хворью, над равнодушной природой, осознана была мечта слабого человека о сверхъестественном  могуществе неких сил, которые спасут гомосапиэнса.

      –– Неужели, милые друзья, –– сказал  Бочков, –– дьявол не позволит нам получить поддержку Бога? –– и  мужчина нацелился вновь хватить челом стол со словами: «Боже, помоги»!

      Внезапно за спиной  горбуна  появилась Дина  Ивановна и с решимостью «железной леди»   схватила  горбуна за волосы, –– парень, не кривляйся,  как старушка, не позорь штаны, –– чеканя каждое слово, выговорила доктор. –– И не  лги  человечеству, что веришь в бога. А теперь, страждущие,–– хлопнув трижды в ладоши, прибавила она,–– в порядке очередности  от первой до тринадцатой палаты готовьтесь к приему йода.

       На часах было четверть одиннадцатого пополудни,  когда я вошла в кухмистерскую  отдела №  666, в которой больных карциномой потчевали радиоактивным зельем. Помещение велико и обито металлическими плитами серебристого цвета, и освещено бледно-голубым светом, отчего мне почудилось, что я угодила в глубины холодильника. Вероятно, по этой причине меня поразил озноб. Впрочем, в глаза  бросился высокий стол,  на котором торжествовал  сосуд, напоминающий пробирку, наполненный бесцветной жидкостью, и я вспомнила, что прибыла сюда отведать порцию йода.

       Как-то  внезапно материализовались в комнате две фигуры в розовых халатах;  мне почудилось, что лекари вышли прямо из стены, как иные призраки.

       –– Маньковская Лада? Студентка театрального?

       Я  согласно кивнула.

       –– Тогда хватай йод и глотай.

     Раствор йода так и провалился в желудок; почувст­вовала я, как оный полился по кишечнику. В сознании помутилось.

       –– Шагом марш в палачу № 6, –– прика­зала доктор, — и спать.

      Когда вошла в комнату в глаза ударили солнечные лучи; слезы полились по щекам. Внезапно мне почуди­лось, что кровать вознеслась над бетонным полом, от сего стало не по себе. Машинально тронула кой­ку. Я окинула взором и вдруг заметила, что ват­ный матрац cгинул, а ложе укрыто периной и шелко­вым одеялом. С легкостью взобралась на кровать, упала на перину, смежила веки. Ко мне пришло истинное отдохновение: в сей миг впервые, за время отвра­тительной болезни, забыла о том, что поражена раковой опухолью, и дни моего бытия отсчитывает карцинома.

      Усталость одолела, меня и я смежила веки. Открыла глаза внезапно. В пару метрах от меня узрела длинный ящик, напоминающий домовину, однако укрытую зон­тиком. В ящике удивительным образом появился маль­чик лет 13 отвратительной наружности: его серый лик был побит прыщами, глаза были очерчены коричне­выми кругами, голову терзал нервный гик, дополнял отвратительную картину огромный горб. Предо мной жалкое подобие человека.

       — Ты, кто, мальчик?

     Невыразительная физия гостя окаменела, ошеломив меня тупым бессмысленным выражением.

      –– Ужасно, — писклявым голосом отозвался выходец из ада, — рак отобрал во мне калий. Кости сплющились. Хочу умереть, но не могу.

      –– Уходи отсюда, мальчик, радиоактивные особы не должны быть рядом. — сказала я.

      –– Ужасно, — проговорил подросток, поднялся в ящике, выбрался него, опустился на бетонный пол.

Его намерения были очевидны: он направлялся ко мне.

      Я в страхе закричала, но не потому, что он прибли­жался ко мне, а потому, что его ноги напомнили лапы фантастической птицы, которую придумал Стивен Кинг.

    Уродец остановится, пожал плечами, ковыляя, по­дошел к настольной лампе и выключил свет. Пала темнота.

        –– На помощь, — закричала я, — помогите, люди добрые.

      Мгла сгинула, а я оказалась замкнута в каком-то не­суразном пространстве: вокруг тьма, а надо мной зави­сает квадрат мертвенного света. Где же я? Пошевелила руками. Локти уперлись в некую стену. Тронула стену пальцами: сырые доски. Устремила взор в небеса. Страшная догадка сразила меня: я лежу в гробу, в кото­ром теснился мальчик, а ящик устроен на дне могилы.

     Комок земли, упавший на голову, убедил меня в этом. Решила снова позвать на помощь, приподнялась на четвереньках, как вдруг на меня обрушилась волна глины. Ничком распласталась, погребенная землею.

      –– Тебе, женщина, не стоит беспокоиться, все равно не уйти от меня — донеслось до меня.

Подняла взор. С лопатой в руках и с косой за спиной над могилой стоит сама Смерть.

      –– Ляг, женщина, умирающая от рака, уверяю тебя, лучше задохнуться в могиле, чем позволить хвори ра­зорвать твою плоть на части.

     Смерть снова взялась за лопату, опять поток глины посыпался на мою живую плоть. Меня потряс невиданный ужас, идущий не от Лопатницы, не из внешних сил, а от жути, рождающейся в недрах моего тела, в душе, в сердце. Я оцепенела, опус­тилась на колени, наконец, легла навзничь. У меня не было сил защищать самое себя. Я с тупым безразличием наблюдала за тем, как Дама с косой засыпа­ла мою плоть землей. Внезапно потемки сгинули. Я возлеживаю на квад­ратной кровати, рядом стоит доктор Кащенко, держит мою руку в своей руке.

     –– Снилось, Лада, черти что? — спросила она, широ­ко улыбнувшись,— надо больше двигаться, больше хо­дить по парку. Кстати, тебя ждет подруга детства на скамеечке у фонтана.

      –– Подругу зовут Наташенькой, — спросила я.

      –– Знаешь Лада, где фонтан?

      Я молча кивнула.

      –– Так и иди!

     Фонтан находился в метрах пятидесяти от корпуса, в котором обитала я. Мне прежде доводилось сидеть око­ло прохладной воды, которая истекала из каменного цветка. Около источника теснился палисадник в пятьдесят-шестьдесят диких дальневосточных лилий. Фимиам необыкновенный, тонкий, но и насыщенный. Сила духа цветов была не только в том, что они благо­ухали, но и в том, что аромат сих растений вызывал восторженное состояние души: радость и ликование пленяли мою суть. Была невыносима дума, что здесь когда-то торжест­вовала оранжерея бабушки, которую уничтожили мест­ные лекари.

     Я не любила бывать здесь, ибо тяжки были воспоминания о бабушке, которая беско­нечно любила маленькую Ладу. Тоска и горечь одолевала меня, ко­гда думала о старушке. Знаете ли, каждому человеку, особенно смертельно больному, лестно думать о том, что он дорог кому-то и сей человек будет страдать, думая о твоей кончине. О, моя любимая бабушка! Знала бы, кто подстерег меня на жизненном пути, и кто уничтожает меня.

    У фонтана моя подруга Наталья Котова. На­ши взоры встретились, мы громко расхохотались и бро­сились друг к другу в объятия.

      Пристальным оком оглядела Натали.

    Она хорошенькая, как и всегда: длинные каштано­вые волосы обрамляют тонкое молочно-белое лицо, на щеках ямочки, которые придают подруге особое обая­ние, на устах добрая улыбка.

     С Наташей мы дружили с песочницы, что была во дворе нашего дома, в детском садике, который был на соседней улице. Натали смотрит на меня со страхом, ибо ей понятно, что скоро рак уничтожит мою плоть. Вероятно, ей мерещится гроб, который уста­новят родители в гостиной комнате, представляет она мою могилу и надгробие, на котором будет написано: «Здесь похоронена Коза Дереза. Родилась недавно. Умерла давно. Жила мало».

      Господи, как трудно представить, что меня скоро не  будет; не посижу на скамейки у дома, любуясь палиса- дником из георгинов, не возьму в руки соседского кота Гусика, который затеет долгую песню под названием «мур-мур», не обмолвлюсь  и словечком с подругами и друзьями.  А сколько пропадет вместе со мной чудесных намерений? Не успела я на дворовом палисаднике посадить дальневосточные лесные лилии, источающие тонкий аромат. Мой ласковый кот  Гусик? Он едва ли поймет, куда исчезла я? Возможно, котик немного потоскует по мне,  поплачет, однако скоро забудет.

     Теперь, глядя на Наташу, я убеждаю себя в том, что конец моей жизни оборвет трагедии близких людей и мои страдания

       — О здоровье меня не спрашивай, — сме­ясь, выговорила я, — хотелось бы, хлебнуть немного ро­ма. Принесла?

       — А как же, JIa, и выпьем, как всегда и послушаем добрый рок-н-ролл.

     Я рассматриваю Наталию и думаю над тем, что обя­зало её нанести, умирающей женщине визит. Ведь за­чем-то ей надо увидеть меня? Зачем?! Я умру через ме­сяц, через два. Через полгода. У нас нет, ни одного ос­нования мечтать о будущем.

     Выпили по пару рюмок крепкого португальского рома. На душе стало вольготно, опухоль, теснившая меня, как бы пропала. Этот день был первым, когда я забыла о болезни.

      Мы расстались с Натали, когда сумерки пали на больничный парк. Я проводила ее до ворот клиники и решила вернуться к фонтану; хотелось в гордом одино­честве прикончить бутылку рома и побыть сама с со­бою.

      В тот момент, когда я опустилась на седалище, ко мне подошел мужчина, в котором признала Бориса Цуканова.

     –– Здравствуй, Лапушка,— сказал Борис, кос­нувшись пальцами моей руки. Я заме- тила в его гла­зах радость, но и сострадание; в уголках глаз поя­вились слезы.

      ––  Здравствуй, Бориска, — откликнулась я и за­плакала навзрыд.

      –– Теперь я буду всегда рядом с тобою, — ска­зал он и утер мои щеки, –– Лапушка, мне с тобою хочется сме­яться и плакать.

     

                                          Из дневника Лады. 23 июня 2013 года.

 

     «Двенадцатого июня был самый странный день в моей жизни. Мне не хотелось думать,  не хотелось помнить. Я желала лишь чувствовать, видеть и познавать. Меня одолела охота  рассмотреть в мире то, что прежде  не замечала.

      –– Завтра меня выписывают из клиники,  Борис, едва ли вернусь сюда, ––  сказала я, ––  хочу побродить по парку больницы, забраться на крышу здания онкологического отделения, моего скорбного приюта, осмотреть окрестности. Ты мне составишь компанию?

      –– Почему  бы и нет? Согласен, если ты, конечно, не будешь  давать гастроли у края крыши.

     –– Не думаешь ли ты, мой старинный друг, что я прыгну вниз головой с двадцатого этажа?

     –– Нет,  сегодня день удавленников:  только висельники, которые покончат с собой в ночь на 13 июня, придут  в рай, а  остальные  самоубийцы отправятся  в ад, –– отозвался Борис и мы переглянулись, и рассмеялись до  сухотки.

      Борис вдруг приблизился ко мне, обнял за талию; неведомая сила прижала мою плоть к его плоти, наши уста соприкоснулись.  В голове закружилось, в  очах родились золотые  спирали, по телу стало растекаться тепло и услада, душа моя возликовала: есть в  человеческом мире и для меня счастье. Поцелуй? Поцелуи Бориса обжигали мои губы, щеки, плечи. Вспомнились  случайные поцелуи  случайных парней: страсти несравнимы.  Борис  увлек меня в какое-то пространство; мы очутились в пустынной темноте, где воздух был напоен ароматами лесных лилий и роз, я подумала, что бабушка подает мне знак одобрения дружбы с Борисом.

     Поднялись по лестнице на верхотуру здания. Перевели дыхание. Осмотрелись. Великий город у наших ног. Рыжеватые сумерки, материализованные светом уличных фонарей и серовато-белым туманом, оку­тывали столичный город. В мареве едва виделись многоэтажки с призрачно све­тящимися окнами. У подножья небоскребов проре­зались рекламные огни, как-то внезапно по шоссе потянулась вереница огней, которая слилась в параллельные линии.

        Налетел порыв ветра и, в плачущем шуме дож­дя, капли ударили  в лицо. 

       –– Слепой дождик, –– воскликнула я, –– Бориска, я очень любила в детстве слепой дождик. Как хорошо! Как прекрасен мир! Кажется, я счастлива. Господи, дождик иссяк.

    С очей долой пропал туман. Тут же проявились улицы города, охвачен­ные раскидистыми тополями, аллеи, уставленные деревянными скамейками.  Небо стало очищаться от туч. Освобожденная от плена Луна, атаковала черные тучи, разрывая их в клочья.

      –– Здесь можно простудиться, Лада, –– заметил Борис и обнял меня за плечи, привлек к себе, его рука ненароком, а может, намеренно коснулась моей девственной груди. Я оцепенела от услады: впервые в жизни мужчина достиг сфер чувственности, в теле возгорелось пламя желания познания любви, и ошеломила мою женскую суть.

      –– Бориска, я счастлива.

      ––  Я тоже, Лапушка!

      –– Давай, Борис, побудем на крыше до утра; ноченька, уж очень хороша.

 

       Немой покой  утра прервался звоном колоколов Храма святого Георгия. Как-то сразу запели жаворонки, зачирикали воробьи, разорвал тишину говор ни то грача,  ни то вороны.

     –– Пора мне, Борис, в палату; сегодня последний осмотр моей особы врачами, затем нужно  ждать родителей, –– сообщила я и мы опустились  на лифте с небесных высот наземь.

    У врат онкологического корпуса расстались, решив связаться по телефону через неделю.

 

       Папа и мама усадили меня в  «фордик»  и сообщили, что намерены заехать в Храм Святого Николая к протоиерею Деникину, дабы приобщиться к господу Богу.

      В этот день у меня было превосходное настроение, ибо я не забывала страстные объятия  Бориску, поэтому  дала согласие родителям  на сие действие,  но настояла на том, чтобы батюшку пригласить в дом.

      –– Впрочем, родители, вы же образованные люди и,  так же, как и  ваша дочь, не верите в существования господа нашего.

       Священнику было назначено прибыть в наш дом в четыре часа пополудни. До вечера далеко,  родители отбыли на службу в театр; мне пришла на ум мысль «поболтаться» по дому, заглянуть на кухню, «потусоваться»  у книжных стеллажей в кабинете отца.  Вдруг поймала себя на думе, что  хочу видеть в своих апартаментах Бориску. Моя душа жаждала зреть его и в моей спальне.

      Ноги, союзники страстей: я оказалась в комнате матери. Взор упал на платяной шкаф: мама, как истинная актриса, любила покрасоваться в  бесчисленном количестве нарядов; отворила дверцы шкафа и едва не вскрикнула от ужаса. В недрах шифоньера высмотрела темные одежды: черный костюм отца и  темно-серое платье матери. Неужели родители купили траурные одежды, ожидая мою смерть? Догадка, что мама и папа играли в некой пьесе, в которой в центре композиции бытовало убийство и похороны, успокоило меня, однако я извлекла из шкафа костюмы и взялась осматривать: одежда нова и прибыла из салона «Мода Кучинского».     

      –– Родители готовятся к моим похоронам, –– прошептала я, –– родители предали. Вот почему они позвали попа: я  вот-вот отдам богу душу.

    Мне захотелось немедленно бежать из дома, но я не знала куда? Кому нужен «сдыхающий» от рака человек?     Но в самом ли деле, родители предали меня? Истинное ли доказательство, что новые костюмы черного колера свидетельство об подлом предательстве? Я  решила дождаться родителей и попа.

    Протоиерею Деникину было на вид лет тридцать, собой был хорош и очень торжественен. Он приблизился к моей кровати и улыбнулся мне, я ответила улыбкой и застонала. Мне удалось рассмотреть себя в зерцале. Каким  жалким и жалобным было мое лицо.  Я тот человечек, который ожидал смерть»…

 

 

 

         Глава 18, в которой автор романа спросит у читателя: «Права ли доктор Польская, утверждающая, что близкие люди умирающих особ, желают  больному  более скорой смерти по доброте душевной»?

 

       Поезд все мчался и мчался. Колеса стучали с удивительной ритмичностью, насылая на пассажиров дремоту. Только время от времени, когда состав проносился  мимо полустанка, другого поезда, или по мосту, шум усиливался, однако вскоре источался и опять делался убаюкивающим.  

    Благочестивое, но и благодушное настроение  попутчиц понемногу иссякало, женщины устали от длительного треволнений, умозаключений; дам стал морить сон. В этом царстве-государстве, казалось, оцепенели и уснули даже стаканы и фужеры, сторожившие столик у окна вагона. Не сразу Дина заметила, что Терпилина покинула купе. Запах табака, прибывший из запредельных просторов, доказал: Алла  курит за дверью.

     Лада  приблизилась к доктору и тихонько взяла ее руку. Взоры  Дины и Лады встретились. Серые глаза девушки заволокла печаль, которую она скрывала до сих  пор.

    «В самом деле, –– подумала Польская,–– можно ли доверять человеку тайну страшного заболевания? Разве не правда, что и близкие, и любящие друзья, рано или поздно начинают желать родному человеку более скорой смерти и не по злобе своей, а от усталости ожидания тяжелой кончины»?

    –– Доктор, я так рада, что снова встретила вас; надеюсь, что мы будем чаще встречаться. Вы всегда  мне будете помогать? Ведь мы подруги по несчастью?

      Польская вздрогнула, почувствовав, как маленькая детская ручка Лады сжала ее руку.

      ––  Лучше сказать, что мы просто подруги. Лада, и без всякого несчастья.

     –– Вы правы, Дина, лучше не упоминать лишний раз несчастье. Пусть будет так.  Но ведь факт, что вы дважды уверили меня, что я человек, как и все. Вы доказали, что я не горбунья,  а  обычная женщина и хорошенькая, доказали, что некий доктор Чиньский, не док, а глупец.  Дина, возможно, и онкологи, которые лечили меня в двух больницах, –– с отчаянной убежденностью в голосе проговорила Лада, –– не так ловки в ремесле борцов с раком?  Может, нет у меня злокачественной опухоли? Дина, да простит меня Бог, я снова захотела жить, мне не хочется умирать, ведь диагноз может быть ошибочным?–– тут Лада снова сжала руку Дины, –– и прошу я  у Господа немного: собираюсь отделать в скромные тона стены моей комнаты; думаю дополнить свою библиотеку томами Диккенса, Флобера, Достоевского; хочу собрание Герберта Уэллса. Все это куплю за первые заработанные деньги в папином театре.

       –– Милая, Лада, все так и будет, –– отозвалась Дина.

    На это восклицание девушка ответила преданным, как у собаки взглядом. В сострадании, нашедшем приют  в душе Дины, и благодарно принятой Маньковской, было  что-то неизъяснимо жуткое. Доктор  потупила голову.

      Мысли Лады сделали скачок.  Она заговорила о супермаркетах, в которых можно бы купить настоящие немецкие игрушку: паровозы и поезда Германии, можно приобрести и множество кукол Барби, которых она обожала в детстве; хорошо бы устроить настоящий кукольный театр…в театре она будет главным режиссером.

      Снова мысли девушки сделали скачок.

     –– Дина Ивановна, мне хочется поехать в недра бесконечной Сибири, хочу побывать на Дальнем Востоке; мне  всегда нравилось бывать среди здоровых людей, –– много ополченных, но и смиренных страстей придали девушке решимость, которую Дина назвала в душе, святой.

   Доктор, недавно видевшая в Ладе согбенную и  удрученную болезнью особу, затосковала опять, высмотрев в девушке острую  жажду жизни. В Ладе с колоссальной силой запоздавшей весны, просыпалась женщина.

     –– Вы знаете, Дина, я вам рассказала о том, что  захочу завтра, а сегодня, сейчас, хочу  просто погулять: по вагонам, если в поезде мало пассажиров, посидеть в ресторане за чашечкой рома или кофе,  хочу послушать музыку,… я безумно люблю рок-н-ролл и Элвиса Пресли. Мне, док, хочется веселиться, в этом же нет ничего плохого?

      –– Нет!  

     Дине снова вспомнилась хорошенькая двенадцатилетняя девчонка с алыми губками, с глазами, сияющими, как звезды. Девочка радовалась своему существованию, природе, цветам.

     Лада взрослела, но Маньковская созревает с душой детски  чистой и нетронутой, ибо болезнь держала  ее вдали от жизненной суеты.

     Выживший из ума от горя отец горбатенькой Лады, тщился помочь любимому ребен- ку,  пытался как-нибудь пристроить дочь около некого мужчины; увы, потуги его тщетны: от девушки с горбом настоящие парни шарахались, как черт от ладана.

    –– Папа был сильным человеком, но моя болезнь разбила его сердце, теперь он хворает, –– продолжила девушка надломленным голосом,–– и от этого стал любить меня меньше; иначе он не купил бы черный костюм для похорон.

     Лада вдруг заплакала, горячие слезы полились из глаз, обжигая руки доктора.

    –– Твой отец любит тебя не меньше, чем прежде, но наши папы иногда стыдятся проявить настоящие чувства. Лада, садись рядом, пошушукаемся по-бабьему.

     Попутчицы с волнением обнялись, Лада положила голову на плечо Польской. Дину стали душить слезы и она не могла найти слов для утешения.

      ––  Ла, голубушка, ––  наконец сказала Дина, –– мы проговорили с тобою вечность о жизни во мрачных тонах и не обмолвились ни словом о лучших днях твоей жизни? Хорошие воспоминания это не только утеха для воображения, но и польза для организма.

     Лицо девушки задергалось от нервического тика, она склонила чело; Лада дышала недоверием.

      Для человека наблюдательного, какой была  Польская, движение лика и понурый вид девушки, явилась рассказом о доли,  сокрытой тайной.  Недоверчивость, которая развилась в Ладе вследствие  мнимого уродства, позднее, болезни, как представлялось доктору, внушала Маньковской необоримую подозрительность. Дина вдруг стала думать, что актриса, повествуя о своей жизни,  ведя с ней  задушевный диалог, в действительности, лицемерила, и как говорят актеры, входила в роль, а как говорит честной народ, двоедушничала.

     –– Дина,  вы умный человек, ––  подала голос Маньковская,––  вы, возможно, не осознаете  в полной мере того, что  у человека, приговоренного  к жуткой смерти от опухоли, исчезают из памяти трогательность воспоминания, ушедших лет. Почему? Нам издыхающим, известно, что умилительные истории о прежней счастливой жизни будут лишь раздражать  родственников. Откровенно говоря; если человек поражен злокачественной опухолью, его дораковая жизнь уже не имеет смысла ни для него, ни для других. Дохляк перестает существовать для здоровых людей. Дина, извини, я прилягу, ––  вдруг глухим голосом выговорила Лада и броском, как почудилось Польской, достигла своего дивана. Некоторое время она лежала, сомкнув глаза; ее личико вдруг получило землистый цвет. Дине пришло на ум дивная мысль: каштановый пышные волосы, это  единственно, чего  еще не коснулась болезнь. Лада застонала и размежила веки. Доктор наклонилась к спутнице, а  актриса в сей момент открыла затуманившиеся глаза и сказала: «Похоже, снова начинается приступ;  атакуют и опухоль, и метастазы.

     –– Метастазы не могут приходить и уходить. Если  они пришли, то навсегда. Раковые клетки  начинают  не- ограничено расти, забивая сосуды, препятствуя току крови.  При раке боль не исчезает, а только усиливается и усиливается, пока человек не погибнет. Стало быть, Лада, твои припадки  происходят от  другой болезни, а не  рака. Если давит приступ, нужно думать, что речь идет о болезни, о которой я не знаю? Ты не дала мне себя прослушать?  Еще что-то скрываешь от меня? –– сказала Польская на спутницу печальным и пронзительным взором.

      –– Я солгала, док, сказав, что не помню, кто резектировал горб? Избавил меня от горба Борис Цуканов, мой кузен. Он странный человек, немного не в себе, однако он неплохо разбирался в медицине и хирургии.  Пока я болела воспалением легких, он сумел разобраться в том, что мой горб можно убрать с тела и я стану настоящей красавицей. Кузен сообщил мне об этом и сказал, что, если я соглашусь на операцию, мне  придется   молчать об этом, ибо доктор Чиньский мог отправить  его в тюрягу за незаконное медицинское действие. После операции, чтобы  не навредить  кузену, я пристроила на спине горб. Совершена подлость: был обманут и отец, и мама.  Впрочем, смысла в этом не было; природа довлела надо мной, направляла меня к чувственному естеству, но все тщетно, мужчин я отталкивала, ибо мне хотелось достичь таинства любви в полном согласии с сердечной радостью. Проще говоря: мне хотелось отдаться тому мужчине, которого любила. Много раз представляла, как  любимый мужчина сорвет с меня одеяния, войдет в мою плоть, я закричу не от боли, а от наслаждения, ибо долго  ждала сего момента.  А пройдет время, я нарожу  кучу детей, поставлю их на ноги: они получат приличное образование в приличных вузах.

    Фантазии доктора Польской много раз строили драмы. Находясь возле людей болезненных, страдающих от ужасающего рака, доктор привыкла к сильным потрясениям, но она ещё  никогда не слыхивала  такого откровения, какое исторгли уста Лады. Доктора  ошеломило бесхитростная речь простоватой девушки. И опять Дина раздумывала о величии  безвестной жизни узника неизлечимых хворей. Врач восхищалась слепой жертвенностью девушки и силой, которая таилась в  её  хилом теле.

        –– И я, Дина, солгала, что поражена раком щитовидной железы, ––  произнесла Лада шепотом,  –– но обманула не из хитрости, а по убогости  ума и неловкости врачей, спутавших рак пищевода на нижней трети его с карциномой.

       –– Как так получилось, Ладушка? В наше время это невозможно.

       Маньковская ответила глубоким вздохом и пожала плечами.

       –– Что это за врач?

       ––  Хреновый!

       –– Да кто же он, наконец?

       –– Человек!

      Эти  слова девушки прозвучали  необычайно трагически. По щекам Лады заструи- лись слезы.

       ––  В этой части пищевода лимфатическая  система переходит на желудок и на глот- ку, что  привело к ошибкам хирурга, –– сказала негромко Дина, –– как понимаю,  операция на пищеводе не производилась?

      Лада согласно кивнула и понурила голову.

       –– Слышала рак пищевода развивается  быстро...

       –– Не очень медленно, –– откликнулась доктор,  утерев слезы на лице девушки.

       –– Вы, Дина Ивановна,  великий доктор, вы же знаете, сколько времени мне осталось жить на белом свете? Если вас  не остановит  клятва Гиппократа, соблаговоли те открыть  безрадостную весть.

     Красивое личико Лады нахмурилось, словно окаменело и стало беспощадно, как война, как подумалось Дине Ивановне.

      –– Мне, Дина, не хотелось упоминать самый радостный момент моей прошедшей жизни, потому, что я теперь уверена, что лучший час моей жизни впереди. Я встретила на исходе своей жизни человека, которого полюбила всем сердцем.  Счастье у меня впереди

       На пороге купе  появился проводник вагона.

      –– Прибываем, милые девушки, в столице всех городов, –– провозгласил Роман, –– прошу готовиться.

       Дина и Лада обменялись взорами.

      –– Лада, деточка, –– если найдешь нужным приезжай ко мне, я буду рада тебе. Но обязательно пиши мне письма….   

 

 

 

      

        Глава 19, в которой автор расскажет  о счастливой судьбе семьи Польских

 

      На перроне вижу свою дочурку, она бежит за вагоном и машет мне рукой.  Кивнула спутницам на прощанье.    Слезы радости заполонили наши глаза

       –– Мамочка, ты, самая, –– вскричала дочь.

       Мы обнялись, поцеловались и громко рассмеялись.

      Вдруг в толчее заметила  Никиту Дивова. Дух неприязни  к нему толкнул меня  в грудь. Я почувствовала, как горячим румянцем взялось  мое лицо, а по телу заструился горячий пот.

        –– Мамочка, на кого ты смотришь столь грозным взглядом?

     На мгновенье потупилась, не найдя, что ответить дочурке, но вдруг поток слов излился из моих уст: «На сей раз,  я приехала не только для того, чтобы увидеть тебя,  а для того, чтобы показать тебе того человека,  который  мог быть твоим отцом, он где-то здесь. А вот и он, ―  я указала глазами  на Дивова.

       –– Мамочка, я знаю человека, который мог быть моим отцом, –– выговорила дочка, –– это известный хирург, Никита Сергеевич Дивов, –– он, действительно, мой папа?

       ― Он оставил тебя без куска хлеба.

      Я вновь устремила взор на Никиту; Дивов все  красив  не представлял он собою развалину красавца-мужчины, как представлялось мне. Вероятно, он, как и прежде заботится о своей внешности.

       ―  Дина, ―  вскричал он, пытаясь поцеловать  мне руку, ―  как я рад тебя увидеть.

      ― Сколько лет, сколько зим, ―  отринулась я от Дивова, ― ты, как всегда, Дивов, неискренен. ― Дочь, ―  обратилась я к Татьяне, ― этот тот человек, о котором я говорила тебе.

      Резкость в тоне, грубость в словах ошеломила Дивова,  он покраснел, как говорят, до ушей, потупился.

     ― Дина, нужно ли теперь ссориться, у нас теперь  все может наладиться, ― пробормотал он. –– Он перевел взор на Татьяну.― Дочурка, родная моя,  я  не знал, что ты есть у меня, прости.

      Я тоже оцепила взором. Её  лик надменен   и высокомерен, но в уголках глаз затаилось недоумение.

         ― Мама, если ты сказала правду, нам не нужен этот тип.

        ― Этот тип?  ― переспросил Дивов, сдавленным голосом, положив долгий взгляд на мне, ― Дина, –– он  побледнел, уста его зашевелились, очевидно, он что-то хотел прибавить, но был не в силах содеять сие. Он перевёл изумленный  взор на Татьяну.

       ― Доченька, я же ничего не знал о тебе, ― слезы выступили у него на глазах, но Татьяна как будто слизнула взглядом слезы отца, как кошка слизывает сметану.

     

      Долгие годы я грезила  об этой встречи; жгучая злость околдовывали  меня.  Месть, вот уж наслаждение. Я предалась исступленному желанию избить его на глазах у дочери. Вот и пришел сей миг. Ударить его в лицо кулаком и навсегда оставить с горестными мыслями более жгучими, чем те, которые всю жизнь теснили мое материнское сердце, сердце, обманутой женщины. 

      Случай. Снова пришел случай, который вдруг заставил меня отказаться от возмездия. Моя любимая дочь? Я, взглянув на личико Татьяны, вдруг прознала о ее печальных думах. Она жалела отца. В ее глазах родилась нежная привязанность к отцу. Имею ли я право распоряжаться жизнью единственного ребенка, подчиняясь жажде отмщения? Что мешало мне сказать в самый трудный момент жизни Дивову, что у нас дочь? Разве у меня есть доказательство, в том, что Никита отверг бы Татьяну?  Ведь я уже исковеркала  жизнь Никите, отобрав у живописца живое существо, признанный  талант?  Дивов, как истый  упрямец, сын своей на­ции, восстал из пепла. Неужели Никиту невзгоды не научили быть человечней?

     Опять глянула на дочь. Татьяна смотрит на меня растерянным  взором. Глаза стали влажными.

   ― Мама, мамочка, нужно быть такой беспощадной? ― выговорила она прерывающимся от волнения голосом.

     ― Дина, пришло время забыть зло, ― почувствовав себя спасенным, судорожно рассмеявшись, произнес Дивов, ― уж нам не по двадцать лет, так? У нас же есть дочь, которую мы любим!

       Никита смеялся и плакал одновременно.

      ― Умоляю тебя, дорогая, не отбирай у меня дочь, умоляю тебя, прошу, ― с этими словами Никита  полонил мою руку и поцеловал, ― уж прости меня, голубушка, прости меня!

     Утихающее озлобление, жалость к дочери и Дивову, горестное открытие, что дочурке, как и прежде, останется в сиротстве без отца, смешались в душе. Вспомнились годы безотцовщины, несладкое бытие.  Подумалось, что неведомо, когда и скоро, или не скоро, завершится мое существование, возможно ли любимое чадо отправить в мир Случая? Наконец: Дивов талантлив человек, известен. Передался его гений живописца дочери….

     Внезапное чувство срама овладело сердцем: позора женщи­ны, которая с намеренной жестокостью лишает ближних лучезар­ности и торжества жизни?

      ― Будь, по-твоему, Таня,–– холодно сказала я и заметила, что мой тон огорчил дочь, поэтому прибавила мягко, ―хорошо, ― и почувствовала, как сердце радостно затрепетало в груди.

      ― Дина, ― вскричал Никита, –– благодарю.

      Татьяна, вне себя от счастья, обняла нас и зарыдала, зарыдала и я.

     

     Как гром небесный раздались аплодисменты, мои спутницы наблюдали за мной. Я оборотилась к ним, но у моих ног разверзлась бездонная глубь; наблюдаю себя в двух лицах: возникла на обрывистом берегу океана и одновременно на песочном пляже. Мы обменялись воздушными поцелуями. В тот момент, моя частица тела опустилась на горячий песок, из моря выполз огромный  рак, затем второй,  третий.  Проклятое видение. Я хотела криком предостеречь самое себя, но дыхание пресеклось. Я подумала, что умираю,  но благо, изо рта выпала коробка с обувным кремом,  покатилась по берегу и сгинула в пучине. Из бездны стала всплывать черная масса; бухта залилась ваксой. Полчища крабов выползали на берег и превращались в черный песок.

     –– Это тот же сон, –– подумала я и неистовым усилием воли разбудила себя. С пробуждением опять вошел в душу страх и окаянный холод во плоть. На ум пришла мысль: я умерла и окоченела.

    Передо мной, словно ангел небесный, материализовался мой дядя. Он широко улыбнулся мне и жестом он велел следовать за ним. Некоторое время мы шли по узкому, пропитанному сыростью коридору; вдруг неведомо откуда-то послышался шум человеческих голосов, лицо обдало влажным паром, насыщенным запахом жареного и вареного мяса. Я вошла в некое помещение и узрела стол, уставленный яствами. Поразила меня форма стола, напомнивший абрис человека.

      «Пир на весь мир, –– подумала я. –– А где же заседатели»?

     Внезапно в зале материализовались пирующие особи: толстобрюхие господа в черных костюмах, нескладные безобразные девицы неопределенного возраста в нарядах темных цветов, субъекты, смахивающие на детей переростков. Как-то разом чавкающая публика оставила столовые приборы и глянула на меня. Разом вздохнули и снова стали работать челюстями, пожирая еду. Никогда я не видела, чтобы люди так уничтожали пищу.

      –– Хватит, господа студенты, жрать требуху, уберем  скатерть и продолжим операцию, ––  произнес крепкий мужчина в зеленом халате и решительным образом взялся за края полотна, уставленного сосудами с яствами, –– делай все, как я.

      Скатерть пала со стола, свергнув тарелки, фужеры, вилки, ложки и ножи и на столе я высмотрела тело обнаженной женщины со следами полостной операции.

      –– Уважаемая доктор, –– произнес громким голосом лекарь в зеленом халате, –– вас интересовала  суть резекции над этой особы. Докладываю:

     –– Пусть голенькая дамочка сама расскажет что и как,–– подал голос какой-то студент,  приблизился к болящей, взял ее за запястье, –– что вас, мадам, беспокоит? Однако, –– вскричал он, –– дамочка уже остыла, она  труп.

      –– И не только, –– истерически рассмеявшись, выкрикнула некрасивая девица, ––  труп особы, лежащий на столе, точная копия  гостьи доктора Дьякова, клянусь своей невинностью.

      Раздался истерический хохот в зале, студенты вперили взоры в меня, затем  оглядели мою особу.

      –– Госпожа инспектор, –– продолжила некрасивая девица, –– вы именитый хирург, сподвижник нашего учителя доктора Дьякова, скажите, давно ли усопла ваша двойняшка и проявите опыт определить причину смерти.

     –– Судя по форме резекционных швов, операция производилась на нижней трети пищевода с последовательными исследованиями желудка. Вероятный диагноз: рак пищевода. В защиту сего обращаю внимание на вскрытие лимфатических швов, идущих от пищевода к гортани.

      ––  Браво,  уважаемая доктор Польская, –– проговорил Дьяков, –– удар в яблочко, –– и наделил меня  скромными аплодисментами.

      –– Кстати, о трупе, который, как две капли воды похож на Польскую,  –– провозгла- сила некрасивая студентка, –– мертвый труп, как бы ожил, хотя он, как бы умер  три дня тому назад? Госпожа, обернитесь…

      Я оборотилась. Мертвая женщина, смахивающая на меня, действительно спускалась с каталки. Движения тела были не такими, как у живого человека, глаза превратились в пару стекляшек, нос обострился, губы почернели. Мне подумалось; если я пропаду с глаз трупа, он вернется на каталку. Увы! Труп, широко расставив руки, скачками направлялся ко мне.

      –– Караул, полундра, –- выкрикнул некто, ––спасайся, кто может, мертвяки  идут на абордаж.

      Я не спускала глаз с мертвой особы; мне пришла на ум  мысль сбить ее с ног. На глаза попалась табуретка. Бросок, но покойница торжествует в мире, как могильное надгробие. Снова решила атаковать труп. Удар ноги: я пала наземь вместе с трупом.

    

      –– Дина , –– донесся до меня голос из неведомых далей, –– откройте глаза, операция завершена.

       Размежила веки, Обнаружила себя в операционной палате. Рядом со мной два  врача в масках: хирург и анестезиолог.

     –– Вам, коллега, повезло; все обошлось, у вас доброкачественная опухоль. Как говорится, можно обойтись косметическим ремонтом: худшее в этом ––  свищ и зонд, –– сказали разом лекари.

       ––  А сначала, доктор Дьяков, вы полагали, что у меня рак  нижней трети пищевода? –– спросила я.

      –– Именно так, Дина. Мы допустили, что у вас рак пищевода нижней трети. Впрочем, давно ли вы знаете доктора Дьякова?

      –– Я слышала ваш разговор сквозь поток анестезии. Это необычно. Представлялась беседа, как кошмарный сон: мне зрелись чудовища, вроде огромных крабов  и  всякая всячина и хирург Дьяков.

      –– Хирургию проводил не Дьяков, а доктор медицины Дивов Никита Сергеевич. Он и доставил вас в клинику, –– сообщил Дьяков.

     –– В самом деле, Диночка, операцию провел ваш покорный слуга, –– услышала я голос Никиты, –– не пора ли позвать в палату нашу дочурку Татьяну?

      

      Ранний вечер. Дина с дочерью идут, взявшись за руки, дам сопровождает Никита Сергеевич.  Семья  прогуливается по городской набережной. День жаркий, на голубом небе лишь призраки облаков, солнце заливало столичный город. Благо,  у реки свежо и прохладно. Честной народ отмечает какой-то религиозный праздник; шумят духовые оркестры, гремят  где-то гитары любителей рок-н-ролла.

       –– Не лучше ли пройтись на катере по Днепру, –– сказал Дивов, жестом указывая на пристань.

      В тот момент, когда Польские подошли  к билетной кассе неожиданно перед  ними появился Клюков: «Дина, хорошо, что догнал вас. Тебе пришел  срочный пакет из Польши. Подписан: Маньковская Лада. Она жива и здорова, а  я думал, что ее давно убил рак….

   

 

 

        Глава 20, в которой автор расскажет о сладостных снах  девушки, которые явились к ней  через  семь минут  после смерти                                     

     

      Здравствуйте, Дина. Немало воды утекло с той поры, как мы расстались с вами. А ведь мне хотелось покаяться вам, ибо я совершила не грех. Впрочем, допустимо  ли назвать грехом мой поступок?

      В тот день меня должен был встретить мой сердешный друг Борис Цуканов. Как только рельсовые пути начали разбегаться веером, а поезд стал приближаться к перрону, устроилась у окна купе с тем, чтобы высмотреть приятеля. Заметила Бориса внезапно. Он бежал за вагоном № 7, целясь взором в окна купе; его лицо взволновано, в глазах тревога, от сего открытия на сердце стало радостно. Намерилась отворить шторку, чтобы приветствовать его, как в купе вошел проводник вагона со словами: «За поездом гонится тип, смахивающий на  страшного беса: хромает, голосит, урод»?

      –– Нет, Роман, у него  ничего страшного, только, что он колченогий, –– возразила я.

      –– И одет он, как пугало огородное: красное пальто, красные сапоги? 

      –– Не так страшен бес, как его малюют, –– отозвалась я, сердито глянув на проводни- ка, –– может, он модник?

      Юноша внимательно глянул на меня, сложив губы в едкой улыбке, выговорил: «Стало быть, хромой, ваш коллега-актер? Уверен, что его лучшая роль: звонарь Собора Парижской Богоматери, Квазимодо? Не хватает в сюжете только красавицы Эсмеральды и  Феба де Шатопера.          

      –– Если Квазимодо ваш Недруг, я отучу его бегать за красивыми девушками.

      –– Грозился заяц льва побить, –– воскликнула я, не сдерживая смеха, –– этот мужчина однажды удушил парочку бандитов своими лапами, –– мои пальцы коснулись хорошенького лика студента. Как тебе с ним справиться. И зачем тебе это? Перед тобой не устоит ни одна женщина, а он вовсе Квазимодо?

     Наши руки встретились; кровь моя зашумела в ушах и запульсировала в висках. Студент поцеловал мое запястье, нежной рукой обнял за талию и мы опустились на диван.

     Остановился поезд, глянула за окно и узрела Бориса в ту минуту, когда он стал теряться в толчее пассажиров. Внезапно Цуканов оборотился: его лик исказила  маска  горести и отчаяния.

     –– Лада, зателефонируй ему и скажи, что перезвонишь завтра или послезавтра, пожалей парня.

       Я  согласно кивнула.

       –– Деточка, –– сказал студент, –– рискую быть смелым, мне видится, что Рома и Лада очень красивая пара? Если так, то и жизнь наша должна быть необыкновенно прекрасной. Вспомним историю цыганки Эсмеральды и Феба де Шатопера, уродца Квазимодо историю, написанную Виктором Гюго. Дикие обстоятельства: цыганка, священник Клод, Квазимодо; все в высшей степени закручено. Но реальность проста: красивая Эсмеральда полюбила красивого дворянина. Почему нам не последовать совету великого писателя любить  друг друга?

    

      Дина Ивановна, если помните, я провела жизнь в замкнутости, очерченной болезнью, странностями неуравновешенных родителей и сенью стен театра.

     Иной раз я казалась самой себе ангелом во плоти, совершенством добродетели, но порой меня охватывали внезапные порывы души и капризы: хотелось внимать тому, что придумала фантазия.

      –– Почему я не хочу последовать совету Виктора Гюго, Роман? Потому, что Борис не Квазимодо,  ты не Феб, я не Эсмеральда. Эсмеральда полюбила красивого дворянина, муж возжелал цыганку, но возжелаешь  ли ты меня, если я разденусь донага?

      –– Иначе в природе не бывает, Лада.

      –– Хорошо, Феб, Эсмеральда разденется.

     С величайшей решимостью я стала снимать с себя одежду: кофту, блузку и прочие одеяния.

     –– Что ты видишь на груди, студент?

     –– Следы операции.

     ––  Знаешь, что  это рак?

     Роман пожал плечами.

     –– Он сжирает меня по кусочку! Прикажешь снимать джинсы?

     –– Упаси боже, ведь ты полутруп. Извини.

   Студент поднялся с дивана, стряхнув с себя, как мне показалось, возбуждение, приоткрыл занавеску окна: «Вагон пригнали в депо на ремонт, надолго.  Я могу тебя устроить в гостинице».

    –– Студент, я солгала; нет у меня рака, шов на теле, след резекции аденомы. Я здоровая женщина, у которой ты не смог вызвать желание, какое Феб материализовал у Эсмеральды. Бери меня…

     –– Ничего, Ла, не получится…твои трюки очень обезоруживающие касательно любви, но…

     Дина, наверное, ты осудишь меня за сие прегрешение? Однако в тот момент я впервые почувствовала себя свободным человеком, если угодно, и вольной птицей, взлетевшей над миром, над принципами, если угодно –– над моралью.

      Раздевшись донага, закрылась в купе, легла на диван и сомкнула веки, размышляла о мужчинах. Меня разбудил шум.

     –– Мир полон ловушек дьявола,–– донесся до меня низкий хриплый голос, –– мужчины  борются с искушениями, скрываясь  от женщин в джунглях.

Хорошо мне известный отшельник откусил себе палец, которым прикоснулся к блуднице. Самый страшный враг для праведника это женская плоть.

     Я размежила веки: в купе протоиерей Афанасий  Громов.
     –– Срамоту прикрой, лоретка, –– приказал он, касаясь меня алчным взором.–– Или ты хочешь меня соблазнить при помощи колдовских чар?

    –– Как ты, Афанасий, сумел отыскать меня здесь? Ведь не следил? Что за чертов- щина?

    Протоиерей бросился на меня, прижал к дивану, острая боль поразила низ живота. Наконец  выбралась из-под молодца и ринулась из купе: за спиной послышался смех, напоминающий лай огромной собаки, а может, глас демонов ада.

     –– Бесовским одеянием укрой свое тело, блудница, –– услышала я грубый голос и некто бросил мне мешок с моими вещами,–– да, блудница, твой уродливый ухажер передал тебе рецепт от жизни. Он поможет тебе избавиться от мук ада, –– священник протянул мне шприц и ампулу.

  

     Несколько дней провела в номере гостиницы, стыдясь поступка, затем наняла такси и отправилась на хутор; остановила машину у границы вишневого сада.  Вот и  дом Цукановых. Здесь я не была уже много лет. Хата стояла там, где ей и следовало стоять, но  что-то изменилось в мире. Я убавила шаг, остановилась, разглядывая усадьбу. Не сразу смекнула, что на сельском дворе нет ни уток, ни гусей, ни кур. Заметила, что закрыты ворота хлева, где прежде бытовали  коровы; не слышно унылой песни четвероногого братства. Взгляд мой напоролся на собачью будку, в которой теснился  пес по клички Шульц. Пес не приветствует лаем и  скулежом. Устремила глаза на двери дома Цукановых. На дверях амбарный замок; в проеме дверей поселилось армия пауков. В сетях сторожей богатый улов мух. В тот момент, когда коснулась рукой замка, он пал наземь, а дверь отворилась.

     Прохлада освежила меня, но я  снова глянула во двор: ни движения, ни души. Какая-то чертовщина?

       –– Лада, –– услышала я вдруг призыв.

      Я вздрогнула от неожиданности. Рослый парень лет тридцати улыбался мне. Но от улыбки веяло высокомерием, снисходительностью.

      –– Ты не узнала меня? Не узнала Бориса Цуканова?  Стал очень красивым?

      Я согласно кивнула.

     –– Знаешь, иногда сам себя не узнаю; теряюсь с женщинами; иногда превращаюсь в неряху, –– продолжал он и  зевнул, передернул  плечами, что   получилось   у   него  очень кокетливо. Это движение привлекло внимание к широким плечам, осиной талии, стройной фигуре.

     –– Ты, Борис, совсем не Квазимодо. Ты красивее Феба.

     –– Может, я кто-то другой, скажем, Мужик Мошурка, милая Лисс.

     –– Если ты, Борис, Мужик Мошурка то скажи мне, почему назвал меня  Лиссой?

     Красавец-мужчина широко улыбнулся, сказал: «Если хочешь, чтобы я ответил хотя бы на  один   вопрос,  то  придется   тебе   быть  не  Ладой, а Лиссой»!

   «Это что-то кошачье: «Никогда, ни за что!» –– однако, поняла,  ему  нужно покориться.— Ладно, зовите меня Лиссой, а я буду дразнить тебя Мужиком Мошуркой или колдуном.

      Собеседник оглядел меня с ног до головы. Я заметила, что глаза его вдруг подобрели, лицо смягчилось.

      — Однако пора! — он вновь окинул меня ласковым взглядом.— Ты знаешь, Лисса, если дашь мне слово, что не влюбишься в меня, как иная кошка, я возьму тебя с собою в замок великого маркиза Поташского, идет?

      Я почувствовала, как загорелось предательским огнем мое лицо, взмокло тело под блузкой: могут ли вести подобный диалог нормальные люди? Не свихнулась ли разумом моя особа?

     

     Он шел широким решительным шагом, я едва поспевала за ним. Порой начинало казаться, что он пытается оставить меня.

     — Ну, успели, экипаж прибыл! Вот волшебный конь, который отправит нас в страну Великого маркиза! У меня к тебе просьба! Не задавай много вопросов. У нас любопытных не любят! Ну, прошу вас! Экипаж, экипаж!

     Я огляделась, отыскивая экипаж, но тщетно. Борис взял меня под руку, увлек за собой,  и  я убедилась в невероятном происшествии. Малютка-голубь при первом шаге вырос втрое, короче говоря, мы преспокойно уселись на спину птице. Должна вам сказать, что в экипаже хватило бы места для всей нашей деревни. Полет был стремителен. В одно мгновенье исчезла Поташ, поташский лес, промелькнули где-то внизу города,  и вдруг вырос замок,  веселенькое, нарядненькое зданьице.

      — Ну, вот мы и прибыли домой,— сказал мой спутник,–– хорошо   иметь   друга-волшебника?

      Я промолчала, так как не нашлась, что ответить.

      — У   меня   будет   к   вам   просьба,   Лисса,   не задавай никаких вопросов моим друзьям, у нас не любят любопытных! И у нас не принято приглашать на балы и званые обеды людей чужой породы, поэтому я вас назову своей кузиной из Северных камышей, вы поняли?!

      — А   сейчас    давай наденем  наряды,— сказал он, и в то же мгновенье на мне оказалась шкура  дога: и лапы, и  хвост, и  голова. Казалось,  стань  на четвереньки  и превратишься в собачищу. Но не успела я подумать об этом, как обратилась в собаку.

        — Ныне мой черед,— сказал он меня и тотчас стад догом,— следуй за мной, кузина.

      И вскоре мы оказались в огромном зале. Здесь было множество собак различных пород.

     — Его  величество Король северных и южных камышей, мужик Мошурка! — выкрикнул кто-то.

      Названный брат направился к трону и уселся на нем. Я последовала его примеру. Но тут мое внимание привлек хвост Великого короля.

      Хвост у дога был кошачий!

      — Ваше  величество,—  обратилась  к королю,— хвост у тебя кошачий.

       Король Мошурка бросил  на меня гневный взгляд.

       — Нас   предали! —   вдруг  закричал   сидевший недалеко от меня боксер.— Она шпионка! Нас предали!

      Королевский дог бросился на боксера, схватил его за ухо, рванул, что есть силы, и ловким ударом в грудь повалил противника на спину и уже совсем не по-королевски вцепился поверженному подданному в глотку. Стало темно. Тишина. Вспомнила недавнюю вакханалию. Что со мною? Не пригрезилось ли мне? Не собака ли я? Нет! Я вновь в человеческом обличии. Откуда-то донесся шум, вдруг подземелье осветилось, и я увидела, что по коридору несется стая черных кошек. Кошек преследовала дюжина собак. В одном из псов я узнала дога. Кавалькада умчалась вперед, и свет потух. Не надо обладать особой смекалкой, чтобы понять, что, идя за ними, я выберусь из плена каземата. И действительно, вскоре я оказалась у стены  некого замка. Замок высился на вершине холма, в котором я признала Серединный остров.

     Мне вспомнился стремительный полет на воздушном извозчике: внизу мелькали города, деревни... И вдруг я в сотне метров от собственного дома. Я кинулась к берегу, оглянулась, вновь подумала о замке и обомлела. Великолепного, сияющего огнями дворца не стало. Развалины, о которых селяне твердили, что это рукотворное детище монахов. Стала изучать противоположный берег: десяток уток, устроивших танец, гусак. Каков красавец. Вижу рыбака. Он мне машет рукой.

      А тем временем небесные кузнецы раздули великий горн добела. Мои глаза застелили слезы. Я смежила веки. Солнце принялось за свою работу, все стало на свои места. Пора восвояси, домой.  Чертовщина и все тут происходит здесь. Я разыскала  автомобильную камеру. Цела.  Принялась грести, чуть не перевернулась.

       Но исчез красавец гусак, пропали утки, сгинул рыбак, а берег стал не приближаться, а удаляться. Я с остервенением заработала руками, но Поташское прибрежье пропало.

     Я оцепенела от огорчения, усталости. Тело ломит, в голове шум и грохот. Я огляделась. И что вижу?! Вновь передо мною берег, рыбак, сидящий у костра, ребятишки.

     Усталость улетучилась, и я снова начала грести. Берег начал приближаться, но внезапно зеленый массив с лесом, садками, огородами перекочевал на запад, потом на север, потом на восток... Я почувствовала страшное утомление. Вдруг вижу себя среди бесконечного океана. От горизонта до горизонта водная гладь. Поднялся ветер. Небо потемнело, стало сизым. Молния, гром. Волна накрыла меня, другая, и я едва не захлебнулась, перехватило дыхание. Очередная волна подняла меня и увлекла в бездну. Я ударилась о дно. Встала на колени и, увидев себя в полуметре от берега, впала в забытье. Когда пришла в себя, заметила болото. Озеро, море сгинули. Но на взлобке прежние руины старинного замка.  Я по кочкам пустилась прочь от замка, и неслась по топи, словно сумасшедшая, стараясь не думать, что подо мною бездна. Но вот достигла берега и пала ничком на траву.

   

        Когда солнце склонилось к горизонту, тронулась в путь.

         –– Где я?  

       –– Где вы?–– донеслось до меня,  и я узрела  толстенного кота.–– Вы, дамочка, у меня в доме, но сегодня, кажется, я  немного перепил.  Возможно, мне мерещится. Сейчас вернусь.

     Котище впрыгнул в стену, мелькнул  хвост. За стеной послышалось бормотание, кошачья брань.

       –– Ты король Мошурка? — крикнула  я вслед.

       — Нет? Мы из  камышовых братьев. Мы барон Поташский, брат Мошурки. Ты разве не слышала моей  грустной истории?–– котище снова выпал из стены и  тут же превратился  в человека.

       — Слышала, –– солгала я,  ошеломленная увиденным действием.

      — Он замуровал меня в обитель потому, что я продал соседям из Восточных камы- шей винного жука. Знаете ли, приятная штучка — опусти его в воду, и вода превращается в прекрасное вино.

      — Мошурка твой брат? Он котище?

     — А ты кто? — оглядев меня, осведомился он.— Часом не шпионка его величества мужика Мошурки? — и  толстун затрясся, точно в лихорадке. — Караул!  — он свалился со скамейки, и  снова оборотился котом. Я пленила кота и принялась его бить.

    — Женщина, прекрати бить моего брата–глупца, –– вдруг донесся до меня резкий голос и в ту минуту я оказалась в могиле.

     Рассмотрела карлика безобразной наружности, которого видела у себя в палате №6. Теперь уродец высился над краем ямы, в которой теснилась я, в руках у него лопата. С ужасом осознала, что   снова вижу колдуна мужика Мошурка. Мошурка страшный колдун.

    –– Ляг, Лада, в гроб, лучше задохнуться земле, чем быть растерзанной раком и метастазами. Считай, что я  отблагодарил тебя..

      –– Ты, все-таки, мужик Мошурка?

      –– Да, меня можно  обозначить Мошуркой, можно назвать просто: госпожа Смерть.

      Я оцепенела, опустилась на колени, но пала на дно  домовины.…

    

    «Дина, если ты читаешь эти строки, значит, я умерла. Прости меня.

    

     На следующий день я с дочерью отправилась на ферму Цукановых. На кладбище нашли могилу, охваченную оградой. На кресте серебряная табличка. И надпись: «Здесь покоится Лада М. Здесь стихи:

 

                                    Коль цветы твой последний приют...
                                    Значит, жизнь твоя не ушла,

                                    Кто сказал, что в могиле темно,

                                    Коль мудрость твоя  жива.

     

     Однажды я встретила на захоронении крупного мужчину, припадающего на правую ногу. Смекнула, что это Цуканов. 

      –– Как умерла, Лада, молодой человек?

     –– Её тело нашли  на железнодорожном вокзале полгода тому, в январе, –– ответил мужчина, –– простите, вы ее подруга?

      –– Хорошая знакомая, –– отозвалась я,–– меня зовут Диной.

     –– Мне, пришло от Лады послание, Борис, датированное июнем сего года. Какая-то путаница, если она скончалась в январе.

     –– И мне пришло от девочки послание недавно, но думаю, что автором этих писем была душа Ладушки. Я рад; она почила без боли и гнева, бог помог несчастной.

     

      Ёе тело мертво. Она поняла это потому, что мучительная боль покинула ее конечнос- ти, грудь, плоть. Лада умерла от рака, но виделись, после смерти несчастной девочки, чудесные миры; душа  ликовала, разум торжествовал…

                             

                                                                                                                    20.12.2015 г. – Киев.

                    

 

 

gallery/без имени-2