официальный сайт писателя

Катернога

gallery/для всех страниц

тайна господина мэра

                                                   Земля болотных людей

     

       Легенда о болотных людях, которые  якобы во все времена жили на бесконечных просторах  низин Днепра, будоражили мое воображение  и воображение моих друзей с ранних лет.  Голубые огоньки, бегающие  по топи, это и есть доказательство того, что древние люди зовут на помощь своих товарищей.

        Мы повзрослели, страсти иссякли,  легенда это ложь.  

     Думал ли, что мне в «порядочном» возрасте удастся раскрыть тайну древних людей, отыскав подземный город, похороненный в болотах киевской губернии?

       Мог ли я допустить, что обстоятельства а, может, моя настырность, приведут ме- ня к сокровищам древних людей, а сокровища раскроют тайны нашей древней земли, на которой теснится  город Вишневое.

 

                                                                                              Дикин И.В.  февраль, 20 , 2014.

                                                                                      Член Национальной Академии Наук.

 

 

   Глава 1, в которой  автор познакомит читателя с главным героем романа господином Дикиным И. В., мэром  города Вишневый

 

 

   Илья Валерьевич приблизился к окну кабинета. Рыжеватые сумерки, материализованные  светом уличных фонарей и серовато-белым туманом, окутывали здание мэрии. В мареве на иной стороне улицы едва виделись многоэтажки с призрачно светящимися окнами. У подножья  небоскребов прорезались  рекламные огни супермаркета.

      Налетел порыв ветра и, в плачущем шуме  дождя, капли ударили в стекло. С очей долой  пропал туман. Тут же проявились улицы города, охваченные раскидистыми тополями, аллеи, уставленные деревянными скамейками. Потекли по дороге автомобили, появились прохожие с зонтиками в руках. Небо стало очищаться от туч. Освобожденная от плена Луна, атаковала черные тучи, разрывая их в клочья.

       Внезапно в кабинете ударили куранты и отсчитали восемь раз.

     ― Коллеги, я и глазом не успел моргнуть, как часы намекнули, что заседание горсовета, закончилось, ― сказал мэр, повернувшись  ликом к товарищам, ― пора по домам.

     Служащие с великой поспешностью и со счастливой суетливостью кинулись к дверям кабинета, построив  у порога толчею.

        ― Минутку, господа, задержитесь, ― проговорил властно Илья Валерьевич.

       Коллеги  разом,  как  по  команде,  оборотились  к  властителю мэрии. Радостные улыбки стали тухнуть.

         ― Прошу мужчин пропустить прекрасных дам!

    Пантомима, исполненная галантными кавалерами, была сравнима лишь с пантомимой, сотворенной самой Грацией.

      У Ильи Дикина была горделивая осанка, какая дается только породой человека благородной крови. В манерах и привычках виделось тонкое воспитание, привитое родителями, несмотря на смутное время большевизма. Широта взглядов и образованность восхищала друзей и ошеломляла  оппозиционеров. Скажу, уважаемые читатели, что иной гражданин, увидев градоначальника за колоссальным письменным столом, почувствует себя неуверенно, съежится, потому что человек, сидящий перед ним столь недосягаем, что удерживал посетителя на дистанции, хотя трудно его упрекнуть в недостатке дружеской приветливости.

     Мэр оценил взором столы,  полки, заваленные отчетами о заседаниях, планами бюджета, коммерческими газетами, проектами новых предприятий и тяжело вздохнул. Куранты   отсчитали четверть девятого.

      ― Пора домой, супруга в волнении. Сегодня семейный юбилей, ― вслух подумал он.

      Образ нежной любящей супруги, владетельницы семейного уюта согрел его сердце. Взор упал на телефон.

      ― Елена, нет ли в приёмной задремавшего посетителя? ― спросил он. ― Сегодня ровно  в девять у меня домашний праздник.

    Дверь кабинета отворилась, на пороге появилась   темноволосая девушка лет двадцати невысокого роста.

      ― Настырная,  хорошо одетая дама, прибывшая сюда  на дорогой машине, просит аудиенции с вами по важному вопросу.

     ― Ты напоминала гостье, что приём граждан мэром города закончился к двум часам пополудни?

     Губы девушки сложились в улыбке, свойственной лишь особам, пользующимся  доверием.

      ― Я напоминала ей об этом до тех пор, пока она не сказала, что давно знакома с вами, ― при словах «давно знакома с вами»,  Елена воздела руки.

   

      В кабинет мэра вошла высокая белокурая женщина лет тридцати. Света настольных ламп хватило, чтобы отметить, что гостья хороша собой: лицо белым-бело, широко расставленные глаза выразительны и огромны, привлекает взор и статная фигура девушки.

       ― Я, Эрика Ефименко, ― кивнув, живо проговорила гостья.  

      ― Эрика Ефименко? ― повторил Илья Валерьевич, ответив на приветствие лег- ким поклоном, ― вы дочь Эдуарда Ефименко, моего давешнего друга?

      Девушка молча кивнула.

      ― Вас привела ко мне, Эрика, беда в столь поздний час?

      Илья Ильич заметил, как женщина потупилась, ее лицо покрылось испариной; она задергала головой, как зайчишка, попавший в силки, и оперлась рукой о стол. Мэр подхватил гостью под руку и усадил в кресло со словами: «Переведите дух»!   

      Эрика подняла на Дикина большие глаза, порывисто вздохнула, слезы покатились по щекам: «Мой отец был убит год тому в своем доме».

       ― Как так, убит?

       ― Убит и все, ― отозвалась женщина и заплакала навзрыд.

       ― Где тут у меня вода и салфетки, ― выговорил мэр.

      При свете ярких ламп Илья заметил, что гостье не более двадцати пяти лет, а не за тридцать, как показалось е у прежде.

      ― Соболезную, Эрика. Я ошеломлен гибелью вашего отца и помогу разобраться в деле!

     ― Илья Валерьевич, ― прошептала девушка; во взгляде и в голосе отразилась радость, ― папа говорил: «если с тобою случится беда, а меня не будет рядом, иди к Илюше, он поможет. Илья исключительно порядочный человек».

     Илья Валерьевич заметил, что Эрика повеселела; ей была лестна дума, что она теперь не одинока в своей горести.

      ― Понимаю,  Рика, что милиция и прокуратура пока  в теоретических поисках  преступников?

       ― Это так, ― помрачнев, ответила  Ефименко, на ее глаза снова накатились сле- зы.

       ― Я, девочка, мэр города, но такой, который знаком со следственной практикой. Я помогу, ― повторил он. ― Однако сегодня у меня фамильное торжество, надеюсь, ты согласишься принять участие в празднике, а завтра начнем разбираться в уголовных дебрях. Утро вечера мудренее, так?

        ― Меня, Илья Валерьевич, ждут, извините.

      Мэр развел руками, дескать, ничего не поделаешь с фактами, и произнес власт- ным голосом: «Елена, возьмешь мою машину, доставишь гостью в отель».

  

      Дикин сел за руль автомобиля и устремился в родные пенаты. Благо, что ночной город пустынен, пустынны дороги города Вишневого. Меньше, чем за час мэр добрался домой. Тихое поскуливание собаки убедило его в том, семейный праздник иссяк, гости разошлись. Он отворил дверь. Пёс бросился к хозяину, поднялся на задние лапы и лизнул его руку.

        ― Успокойся, дружище, ― сказал он, теребя лайку за ушами.

        В комнате супруги горит свет, вот и она.

     ― Ты, дорогой супруг, опоздал на семейное торжество на полтора часа, ―  сообщи- ла она, ― наверное, забыл перевести куранты на зимнее время? ― супруга все еще благоухала праздником и теснила взор легкой иронией.

     Открытый том Федора Достоевского убедили Илью, что его половина, как при- нято называть жен в наших краях, бодрствовала именно здесь. Волна преданной нежности и гордости объяла его душу и плоть.

      ― Если завтра пойдешь стрелять уток, походный обед возьмешь в холодильнике, ― прибавила она.  

      ―  Спасибо, дорогая, ― отозвался супруг, ― но на завтра у меня изменились планы.

       ―  Ты о чем?

       ―  Не забыла ты друга  нашей юности, Ефименко?

       ― Эдика Ефименко, убежденного холостяка? Помню: он сумел защитить  ученую степень по истории, потом все-таки женился на немке, родил девочку, белокурую и голубоглазую.

      ― Час тому я беседовал с дочерью Эдика, Эрикой. Она сообщила, что ее отца, Эдуарда Александровича Ефименко убили.

     ― Как убили, Илья?  ―  супругу оцепенела и побледнела, щеки покрылись пятнами.     

       Вместо ответа мэр пожал многозначительно плечами.

     ― Господи, Илюша, почему ты не привез несчастного ребенка к нам? Ей надо помочь.

      Супруги переглянулись в  молчании.

   

     Утром мэру позвонила секретарь и доложила, что Эрика покинула гостиницу пе- ред рассветом, оставив записку, адресованную Дикину: «Илья Валерьевич! Выехала по срочным  делам. Вернусь в Вишневый через несколько дней. Ваша Эрика Е.»

     

 

   

  

        Глава 2, в которой читатель узнает,  почему  Дикин  усомнился в  том,  что убийство совершили сатанисты  или цыгане

                                     (Из дневника мэра города Дикина Ильи)

 

      

      Ранним  утром я ознакомился с материалами по убийству Ефименко. Выслушал мнение прокурора на этот счет.

      ― Странный человек был Ефименко,― сказал прокурор, скорбно улыбнувшись, ― имея ученую степень, преподавал в средней школе и занимался археологией. Ходили слухи в свое время, что генерал Деникин в наших болотах схоронил злато и серебро, и без меры много. Примерно так я объяснял смерть доктора истории Ефименко, только так, можно привязать к убийству цыган, ведь болота их вековая вотчина.

      

     Поздним утром я, усадив своего пса в салон автомобиля, отправился на охоту. Трагическая судьба моего друга полонила мою суть.  Эдуард  мне виделся честолюбивым рубахой-парнем, балагуром, рассказчиком анекдотов; трудно было его представить преподавателем  школы, ибо в студенческие годы его амбициям не было предела. А ведь, в самом деле, странно, что, Эдуард, завоевав степень доктора наук, оставил университет и вернулся в родной городок?

      Поток горьких раздумий был прерван: на обочине дороги я узрел пару крупных зайцев, бегущих во весь опор. Тут же я заметил лисицу, преследовавшую добычу. Мой джип дал сигнал; лисица пала наземь, перевернувшись через голову, а стремительно поднявшись на ноги, кинулась в лес.

      Вот и лесная дорога, в конце которой я найду охотничью сторожку. Автомобиль скатился с шоссе и ворвался в чащу леса. Я не могу не любоваться дубами, березами, елями, четырехлапым  народом, равно, как и не могу не вдыхать чудесный фимиам. День осенний, но очень жаркий, пот в три ручья течет по лицу. Вот и отрада для глаз и души, ручей с родниковой водой. Мы с моим псом так и кинулись к ручью; я омываю лицо, пес громко лакает воды.

 

      Как и все мужчины моего рода, я страстный охотник. Я говорил друзьям,  что охота, дарила мне истинное отдохновение и здравое уединение.

      ― Избегать людей и добиваться от этого удовольствие, особый дар, господин мэр, ― частенько говорила  моя супруга, ― но я считаю, дорогой, что сие нехорошо, ― и она в туманных выражениях  опять поясняла свою точку зрения о современных мужьях и мэрах, которая строилась на достижении: «Мэр всем горожанам пример»!

      ― Ты, милая, снова об охоте?  ―  спрашивал я.

      ― Именно, ― отзывалась она.

      ― Должен я или нет  раз в году «потусоваться» со своими мыслями?

      ― Побеседовать с  лесовиками?

      ― И побеседовать с лесовиками, ― откликнулся я и поцеловал ей руку.

      ― Не любишь ты, Илья, признаваться с грехах,― сказала супруга, усмехнувшись.

      Я снова кивнул и развел руками. Я боготворил жену и находил немало способов не спорить с ней. Как говорит честной народ: «Тише едешь, дальше будешь»!

     

     Лесная сторожка, которую облюбовал я, находилась в пяти километрах от желез- ной дороги. Честной народ называл ее «Острог водяного», ибо изба была обнесена стеной из кольев. Старики утверждали, не шутя, что лешие, сторожащие покой целомудренной природы, разгневанные жестокостью охотников обрушивали иногда на них  ливни: вода  в речках поднималась и хоронила в сторожке душегубов.

      Я обожал этот райский уголок: речку, охватывающую с севера усадьбу, небольшое озеро, устеленное камышом, редколесье, явившее рощицы из дубов и берез, поляны, обласканные солнцем.

     Второй день охоты был удачен: тройка перепелов, пару уток и дикий гусь, были моими трофеями.

     Я еще раз оценил взглядом добычу, подле которой лежал мой пес. Заметил, что день заканчивался, но птиц было  еще немало. Я решил понаблюдать  за ними, расслабиться и перевести дыхание, отдохнуть.

     По воздуху без шума пронеслись два коршуна. Один коршун старался ударить другого сверху, но тщетно. Парочка пала наземь; я видел, как бойцы распустили крылья, намерились продолжить бой. Мой пёс атаковал птиц, а коршуны поднялись в воздух и разлетелись в разные стороны.

       ― Пора, Оззи, подкрепиться нам, ― сказал я псу, ―  айда в избу.

      Когда  вышли из  сторожки,  солнце уже пало за горизонт, оставив в поднебесном мире тусклую серо-желтую зарю. Потемнел воздух, отобрав у вселенной радостные и счастливые тона. Рощицы, березовая и дубовая, заросли малины, черники выцвели, оставив вселенной только серые цвета. Вот сгинули последние отблески зари, отдав подлунный мир, наступающей темени.  Кругом так тихо, что звенит в ушах.  Пронесся где-то в темноте жук, оповестив сферы, что  мироздание в руках Господних, апокалипсис  отступил, жизнь продолжается. Я оборотил свой взор на пса, дремлющего у моих ног. Оззи почувствовал взгляд, поднял на меня глаза, вильнул хвостом и широко зевнул.

      ― Оззи, ― обратился я к нему,― не пройтись ли по свежему воздуху?

      Пёс поднялся на ноги, встряхнулся, сел на лапы, заскулил.

    ― Пройдемся, мой друг, ― прибавил я в тот момент, когда кто-то крикнул у калитки: «Откройте ворота, Илья Ильич»!

      Оззи галопом устремился к калитке и затеял  свару. Жестом приказал  псу молчать.

      ― Рика, это ты?

    ― В газете прочла: «Мэр охотится  на Водяном остроге; добро охоты», ― откликнулась она. ― Чтит вас народ, как императора, как китайцы императора.

    ― Стараюсь, ― откликнулся я и, подхватив её под руку, увлек на крыльцо сторожки.

     «Если вы  Илья Ильич, пока не вникли в суть расследования, я расскажу все, что знаю об убийстве отца».

     Я кивнул со словами: «Однако, Рика, тебе  должно немного убавить пар, выпить кофе, надышаться лесным воздухом, а потом сопоставим факты из твоего рассказа с данными, которые я извлек у следователей.

      Как начала свой рассказ об убийстве отца Эрика.

     Тринадцатого августа прошлого года  моему отцу исполнялось 52 года. Свой день рождения папа всегда отмечал в семейном кругу без помпезности. Папа никогда и никого не приглашал на юбилей. Каждый год в сей день приходили гости: иногда дом был полон визитерами, порой мы с папой были вдвоем. Я приехала к отцу накануне празднества поздним вечером, поставила автомобиль в гараж, направилась к коттеджу. Не сразу заметила, что в окнах нет света. Меня это удивило, но сообразила: папа не вернулся со службы, а домработница, дама почтенного возраста, задремала.

    Эрика умолкла, взор на мгновенье стал отрешенным и полным горести, веки смежились. Но вот глаза отворились, девушка устремила на меня  взор, лицо  её исказила  странная гримаса.

     ― Простите, Илья Валерьевич, ― в голосе проявилась взволнованность, которая располагает к собеседнику, ― мне нелегко говорить. Мне трудно говорить, но я должна. За что пытали папу? Мой отец, проживший пятьдесят два года, был добрейшим человеком и не делал людям зла. Он был бескорыстен и щедр, и добр, ― лицо Эрики побагровело, мне показалось, что она боролась с удушьем, я хотел помочь ей, но она жестом остановила меня.

     ― Иногда меня одолевает болезнь, не знаю какая, ― Эрика извлекла из сумочки пачку сигарет.

      ― Папа, был этнографом. Он тратил немного времени на общение с людьми. Весь смысл его деяний: история  нашего края и нашего города. Как-то он сообщил мне: «Дочка, случайно наткнулся на исторический факт: крестьянское выступление против крепостного права, начавшееся в апреле 1826 года, достигло в августе наших окрестностей. Здесь, на территории города Вишневый, крепостные мужички дали последний бой царским войскам. Силы были неравны. Но факт: возмущение  было возглавлено дворянством «Южного общества декабристов».* Свидетельствую, дочка: в России мятеж декабристов вспыхнул и потух, а пламя антикрепостничества возгорелось  в Украине.

   

      Папа  занимался  чистой наукой, как видите, и не более. Смехотворны утвержде- ния подлецов, что он искал в топях золото Деникина. Россказни это, и все тут: не существует клада генерала.

     Я гордилась отцом, не стыдилась его открытий. Старалась чаще бывать у него, однако захворала, и теперь  мы встречались реже.

      Но как-то вдруг темные окна дома насторожили меня и вызвали тревогу в сердце. Я перестала верить в то, что  Евдокия Ивановна задремала и забыла включить уличные фонари. Мне прежде не приходилось зреть накануне праздничных дней мрачную усадьбу; никогда не тух свет в саду среди яблонь и груш, абрикос, всегда торжествовали  в палисаднике розы и гвоздики. Не повинуясь воле, но покорившись прихоти фантазии, я подняла гальку и бросила в окно. Глухой щелчок, камушек пал наземь. В доме ни движения, ни звука. Я повторила опыт,  тщетно. Приблизилась к калитке, намерилась нажать кнопку домофона, но не решилась. Я отворила калитку, спустилась по лестнице, тронула дверь веранды коттеджа, она отворилась. Включила свет на веранде. Огляделась. Заметила, что отопление дома включено. Коснулась водяной батареи ― тепла.  

      ― Папуля, твоя дочурка, приехала, ― выкрикнула я, ― Евдокия Ивановна, это я, Рика. Куда вы делись, а? Не вижу вас, ― с этими словами я вошла в кабинет отца. 

       Мой несчастный отец лежал навзничь, его череп был размозжен тяжелым предме- том, на груди папы лежала Евдокия Ивановна с перерезанной глоткой; запекшаяся кровь разлилась по ковру. Мертвыми синими глазами папа глядел на меня, составив жуткую усмешку.

      Эрика умолкла и застыла на скамейке, погруженная в раздумье, какое опутывает человека, постигшего глубокую трагедию. Мой пёс Оззи, учуяв  боль в душе девушки, подошел к ней, лизнул ее руку, поднялся на задние лапы, лизнул лицо. Эрика поднялась со скамьи, привлекла к себе собачку и поцеловала её в нос. И показалось мне, что Оззи и Эрика плачут навзрыд, содрогаясь от отчаяния и горя.

      ― Простите, Илья Валерьевич за влагу на глазах. Я продолжу рассказ, ― подала голос Рика Ефименко.

   ― Когда оторвала взор от остекленевших глаз отца, вспомнила, что я врач-судмедэксперт. Было очевидно, что мой папа мертв, однако я попыталась прощупать на руке пульс. Тщетно.     Сердце мертво. Наконец мне пришла на ум здравая мысль установить температуру тела отца. Термометр показал 25 градусов по Цельсию. Смерть моего папы наступила одиннадцать часов тому назад, то есть в девять часов утра вчерашнего дня. Сие действие придало мне решимости и смекалки. Я огляделась. В кабинете порядок, если бы не кавардак на книжном стеллаже. Папины монографии по истории нашего города, копии манускриптов по киевской Руси, более поздней Украины, теснятся на полу. Вскрыт и папин сейф,  а что хранил в нем отец мне неизвестно.

     Мне следовало вызвать милицию, но я решила сделать несколько фотографий места преступления, ибо остерегалась, что криминалисты могут навязать мне свое мнение.

     Начальник уголовного розыска подполковник Гордиенко ворвался в коттедж с отрядом через несколько минут после моего прибытия в дом папы.

      ― Господи, Эрика Эдуардовна, это вы, ― воскликнул офицер и обнял меня за плечи, ― ваш садовник сообщил, что нашел в коттедже тела убитого доктора наук Ефименко и его служанки Евдокии.

    Позже было установлено, что Евдокии Ивановне проломали череп, а потом перерезали горло. Папу истязали раскаленным железом. Свой конец он нашел от удара молотком по голове. Работникам милиции не удалось уяснить, что искали в доме бандиты. Версия сержанта Коломийца о том, что убийство могли совершить цыгане, ведь ходили слухи, что профессор нашел в болотах золото генерала Деникина, отнесли к «бабушкиным сказкам». Но мне гипотеза сержанта с сего момента не казалась фантастической. Не было иной причины убийства отца: золото, ― вина многих трагедий.  К тому же, тутошний народ охотно верит в дьявольщину: недаром охотничья сторожка называется Острогом Водяного. Так, или иначе, я решила принять информацию сержанта к сведению, ибо цыгане давненько прижились в  местных топях.

      Расследование могло быть отложено до лучших времен, как вдруг подполковник произнес неестественно громким голосом: «Сразу не рассмотрел, но теперь вижу: профессор теснится в пентаграмме, замкнутой кругом, выложенным янтарными  каплями. Это доказывает, что к убийству причастны сатанисты»!

     ―  Эрика, ― перебив девушку, сказал я, ― ты, кажется, запаслась снимками с места преступления?

      Она кивнула, извлекла из сумочки миниатюрную видеокамеру, протянула  мне.

    ― Ты права, ― просмотрев несколько  снимков, сказал я, ― факт: мы видим пентаграмму. Сатанисты и колдуны ее называют  пентаграммой Соломона. Это значит, что вершина звезды увенчана двумя лучами, дескать, это двоичный знак дьявола. Кто-то пытается убедить неизвестно кого в чертовщине.  Если мы, Эрика, не верим в Сатану, не верим в Бога, то кто-то думает, что торжествует и Бог, и  Сатана. Изучим тщательно фотографию. Тело твоего отца очерчено пентаграммой Соломона,  однако внешний янтарный круг окрест пентаграммы символизирует свет, лучи солнца и само Солнце. Стало быть, силам преисподней, которые дает пентаграмма Соломона, не преодолеть сил Дневного светила. Это противоречие взаимоисключающее действие. Что это значит, Рика? Отвечаю: мы имеем дело не с сатанистами, а с дилетантами, которые не потрудились пару раз перечитать книгу экзорциста Шпренгера «Молот Ведьм».

     ― А что вы думаете, дядя Илья, о цыганах, живущих в болотах? Они могут претвориться сатанистами?

     ― На этот вопрос ответить не могу, милая девочка. Если, в самом деле, цыгане додумаются до того, что найден клад генерала Деникина, они станут очень опасными  субъектами.

     ― Дядя Илья,― тихим голосом спросила Эрика, её большие глаза заблестели тревожным блеском, и тут она извлекла из сумки пакет, и протянула мне.

       ― Вижу по твоему лицу, что в конверте дурные известия, ― спросил я.

       ― Не  сразу  я  заметила, что письмо  было без  штемпеля почты. Адрес: улица  и номер дома указаны правильно, но имя адресата не полно: Ефименко и все.

      Я стал внимательно разглядывать конверт. Меня привлек каллиграфический по- черк отправителя: вспомнились прописи для начальных классов, по которым когда-то учились писать красивым почерком мои дедушка и бабушка, потом и я, когда достиг возраста трех лет. Было фактом: автор документа человек почтенного возраста и хорошо образован.

        Я вынул из пакета лист плотной бумаги желтоватого цвета, развернул его.

      ― Эрика, ― произнес я, ― это не простая поделка пентаграммы, это истинный шедевр искусства. Её сотворил знаток черной магии и талантливый человек. Он создал ее, проводя линии слева направо, чуть-чуть утон­чая. А начал писать звезду с элемента, символизирующего рога дьявола. Думаю, что каллиграфист причастен к преступлению или знает о криминале. Но важен момент. Кому предназначается пентаграмма, отцу или тебе? Отец убит, осталась ты. Понятно, что бандиты не нашли у отца  нужных документов. Теперь  в опасности ты.

        Наступило молчание, долгое, тягостное.

        ― Пожалуй, я выпью коньяку, ― сказала Рика и наполнила зельем рюмку, встала со скамейки, прош­лась по сторожке, прислонилась к двери, закурила. Ее бледное ли­цо окрасил слабый румянец. Она судорожно перевела дыхание, снова опустилась на скамейку.

      ― Знаете ли, дядя Илья, смерть близких людей, даже, если ее ждешь, приходит неожиданно. Папа умер, ―  Эрика тяжело вздохнула, ― но я вижу папу, гляжу на его лик, который недавно был родным. Господи, теперь его образ стал далеким, полустершимся. Я не могу забыть его фразы: «Бог отпустил мне талант исследователя, но боюсь, что мне не дадут закончить работу». Ведь странная фраза? Может, отец знал своих палачей?

       ― Думаю, Эрика, что и твой отец и домработница Евдокия знали преступников в лицо, иначе бы бандиты не попали в дом. Второй факт: Эдуард, в прошлом воин, который от боев получал удовольствие, был убит ударом молотка. Не мог Эдик не оказать сопротивление врагу. Третий факт: домработница лежала ничком на отце, руки тянулись к ране  на голове. Убийцы  позвали старушку в кабинет. Женщина кинулась на помощь к раненому профессору и в этот момент ей проломали череп молотком. Итак, искать бандитов нужно среди знакомых.

       ― А цыгане?

     ― Я же ответил тебе: пока не знаю, что думать на сей счет. Рика, вернемся к пентаграмме; полагаю, что это угроза. Вспомни. Не было ли странностей на похоронах отца?

      ― Похороны, ― прошептала девушка. ―  Я слышала только  жуткую музыку. Она пронизывала меня насквозь, меня раз за разом терзала дрожь и озноб. Я принимала соболезнование от друзей и знакомых. Неожиданно странный тип очень маленького роста в темных очках привлек мое внимание. Он таращился на меня. Мы обменялись взорами, и сей субъект, чеканя шаг, пошел прочь. Тогда я подумала, что это случайный прохожий. Мало ли кого  может привлечь трагическая смерть знаменитого исследователя. Он исчез, а я забыла о нем.

       ― Сколько мужчине было лет?

       Эрика пожала плечами.

       ― Были ли еще необычные встречи с неизвестными людьми?

      ― После мученической смерти папули, ― выговорила Эрика, ― у меня появи- лось обыкновение бывать в местах, которые любил он. Особенно  часто бывала в загородном доме, в котором в детстве летом  я жила с отцом. Ныне усадьба была ветха, настоящие развалины. Задремалось на крыльце. Кто-то окликнул  меня, подняла глаза, передо мной старуха запредельного возраста.

     ― Тебе плохо? ― осведомилась она, окинув меня взором чуть надменным, но и просительным.

      Я устремила взор на незнакомку, высмотрела в очах доброту и сочувствие. Горькое одиночество ― эта не мера бытия че­ловека, тем более женщины, потерявшей отца. Желая продолжить разговор, я спросила её: «Бабушка, может, вас отвезти домой»?

    Она отрицательно покачала головой со словами: «Зло, которое преследовало профессора Ефименко, погубило старину, но не для того, чтобы ты не продолжала дело отца. Завистники  отца едва ли оставят тебя в покое».

       ―  Кто вы,  бабушка?!

       ― Кто я? Отвечу. Я долгожитель, едва ли не ровесник славного города Вишневый, ― выговорила старуха, вперив в меня мутный взор. Моя фамилия и имя Ганна Олифирко, старшая дочь Тимофея Олифирко. служащего  почтового вагона на станции Жуляны. Когда-то я была первой красавицей в киевской губернии. Я и сейчас хорошенька, ―  и этими словами она сняла капюшон с  головы. Я вскрикнула. Она была безобразна: обожгите трижды в печи гипсовый бюст, и вы получите четкое представление о голом черепе старухи. Ее лицо ― сплошная морщина, лоб, точно у синтетической куклы, глаза женщины мертвые, но претворялись живыми, носа вовсе не было,  а зияли на физии пары темных дырок.

     ― Восхищена, деточка, моим уродством Но жизнь прекрасна в любом возрас­те, деточка. Жить всегда хорошо. Я хочу, чтобы ты прожила столько же лет. Однако, чтобы прожить долгую жизнь, а не умереть в юном возрасте дитя, тебе нужно встретиться еще раз со мной здесь же, через неделю, ровно в пять часов вечера. Свидание состоится в беседке, что у дома твоего отца. Поняла? Найдутся люди, которые помогут тебе. До встречи, Эрика.

       ― Почему, старуха, я должна довериться тебе?

      ― Деточка,  не  называй  меня  старухой, а  называй меня пани Ганна Олифирко. Если будешь меня обзывать старухой, я обижусь на тебя.

     ― Почему, пани Ганна, я должна приходить на свидание неведомо с кем? Ты хитришь, пани Олифирко, ― и тут мне захотелось хватить старую каргу кулаком по голому черепу. Собеседница, догадавшись о моем намерении, отшатнулась от меня и зябким жестом натянула капюшон на голову.

      ― Тебе, Эрика, не надо бояться пани Ганны, ведь я твоя  бабушка.

      ― Вы, пани Олифирко, давно разучились говорить правду.

      Старуха, всплеснув руками, с мрачным видом стала ходить туда-сюда, не произно- ся ни слова. Время от времени она останавливалась, бросала на меня короткие взгляды, но продолжала беготню; наконец, выговорила с отчаяньем в голосе: «Я, воистину, твоя бабушка и родная тетя твоего отца, Разве, деточка, Тимофей Олифирко не был твоим прадедом?

      Я жестом остановила женщину, извлекла из кармана кошелек, бросила его под ноги старухи. Она, погрозив пальцем, пнув портмоне, пошла прочь, а я, решила обратить­ся за помощью к вам, господин мэр, ― завершила свой рассказ Рика.

      ― И правильно сделала, ведь старушенция не требовала, чтобы ты прибыла в пункт Х. без кавалеров? Но поразительно, что о женщине столь почтенного возраста я никогда не слышал? Может, бабуля из цыган, которые прячутся в топях? А, может, это вовсе не вековуха, а искусница по гриму? А, может статься, это тот самый парень, которого ты видела на похоронах? Так, или иначе, Эрика, новостей прибыло, надо крупно подумать. Согласна? Последний вопрос: кроме диковинной внешности было ли у нее что нибудь необычное?

       Девушка кивнула со словами: «Бабушка, мне кажется, немного шепелявила».

     ― Не посидеть ли нам у костра и испечь белых грибов с колбаской? ― предло- жил я.

 

      Ночь была тихая, замерли береза и дубы, и не трепетали листвой. Слышен говор речки, пели кузнечики. Костер разгорелся, затрещали дрова, во все стороны полетели огненные стрелы. Красные отсветы огня отталкивали мглу, но за пределами света тьма виделась чернее. По небу рассеяны тысячи звезд; вдруг мы заметили на небесах блуждающую звезду. Ход ее был хаотичен и стремителен. Настоящее НЛО.

    ― Завтра утром, Эрика, возвращаемся в Вишневый. Следует изучить архивы давних лет, начиная с1886 года, особо интересен  материал о Тимофее Олифирко и его семье. Спора не будет?

      Эрика ответила милой улыбкой.

    Я подложил в костер хвороста, сине-красный огонь восстал, грибы и колбаса зашипели, обвернулись влагой; почуялся удивительный дух белых грибов.

     Закричал в лесу филин, отозвались иные лесные жители. Раздался какой-то шум. Мой пёс поднял голову и насторожил уши. Шум усилился, Оззи глухо зарычал, оскалив зубы.

      ― Похоже, что кабан пришел на водопой, ― заметила девушка. 

      Чавканье утихло, и послышались шаги, уходящего зверя.    

     

 

 

          Глава 3, в которой автор и мэр расскажут  историю о зарождении в киевской губернии города Вишневый

 

     Если город Вишневый осмотреть с высоты птичьего полета, то увидишь, что улицы города прямы и перпендикулярны друг к другу и подумаешь, что это новый город. Человек, склонный к  математике, рассмотрит в этих абрисах трапецию, или иную фигуру, которую явил на божий свет дерзкий ум молодого архитектора. Ботаник сравнит замысловатую сеть улиц с паутиной, сотканной пауком. Быть может, кто-то найдет иную аналогию геометрическому совершенству. Таков уж молодой город Вишневый.

     Если спуститься  с небесных высот наземь и пройтись по широким  улицам, и дорогам поселения, то встретишь множество молодых горожан счастливых и радостных.  

      Стоял щемящий душу майский день. Время  к полудню. Не переставая, лил дождь, заливая улицы. Порывистый ветер гнал  по небу лохматые облака, иной раз опускался наземь, раскачивал цветущие вишни, забавляясь ветками, и бросал цветы  в бурный поток и отправлял в далекое путешествие. Природа ликовала, ликовал и я, автор романа.

     Что сказать? Город Вишневый ― это град юности, город весны и город вишневых садов.

      Я сообщу, что более сотни лет тому нынешняя территория города и иные юдоли печали и скорби утопали в болотах, и топях, и простирались на многие километры. Об этих местах ходили правдивые легенды о болотных людях, заманивающих и умелых охотников, и простых людей, собирателей ягод, в гиблые места, дабы утопить их. Но и поговаривал честной народ, что в те времена в чертовых местах на одного стрелка приходилось по паре лосей, без счету енотов и выдр, то есть добытчику имело смысл дергать смерть за усы ради доброй поживы.

    Самая достоверная история о болотных людях, был сказ  о том, что болотных людей можно встретить в трясине и по сей день; но сии создания не совсем люди, совсем не люди, а истинные гоблину ростом в метр.

     Впрочем, россказням о нечистой силе и прочей прочести адской гадости вскоре пришел конец: в глубинах трясины проложили железную дорогу, а на седьмом километре чугунки развели линию полустанка Жуляны и воздвигли станционный сруб. 

     Так, уважаемые читатели, летней порой 1887 года был заложен град, который в будущем назовут городом Вишневым. Свидетелем сего события был служащий станции Олифирко Тимофей и его счастливая семья: мама Света, супруга Тимофея и четыре дочери: Габа, Гретхен, Ганна и Алиса.

    Строительный бум 60-х годов ХХ века, который материализовал в Советской Империи Никита Хрущев, превратил поселок в цветущий городок и, как говорили во времена большевизма, в державу безоблачного коммунизма.

     

                                                           Год 1991.

      Государство Большевизма сгинуло, и в Восточную Европу ворвался долгождан- ный капитализм, однако до державы Украина капитализм не дошел, ибо заблудился в  руинах социализма.

                                                           Год 2013.

      Город Вишневый ― это град великих страстей и прогресса. Теперь сюда стекается множество предприимчивых людей, которые возводят небоскребы, супермаркеты и малые  строеньица и какие утверждают, что появился в городе настоящий хозяин. Град так и кипит.

      Великие и малые таланты, художники, актеры, композиторы, некоторые без роду и племени, способны на многое: добиться признание уважаемых граждан города, обзавестись собственным делом,… не хуже, чем у других.

     Господа, которые тяготятся творческих фантазий, ищут надежного способа соста- вить большой капитал: заключить выгодный брачный контракт, создать инвестиционный  банк, вложить деньги в серьёзный бизнес и жить, «как говориться, припеваючи на проценты от капитала».

           

 

        Глава 4, в которой Дикин  предался размышлению о подозрительности следователя

 

     В тот момент, когда  Илья  Валерьевич остановил автомобиль, чтобы купить  в ресторанчике, что у дома, пачку сигарет до него донесся возглас: «Гошподи,  шеньор, вы меня чуть не раздавили машиной. Кошмар», ―  с последним словом женщина в  темном  платье  хватила ладонью по капоту джипа и погрозила пальцем.

     «Пришепетывающая старуха? Неужели, это та мадам, которую видела Эрика? ―  пронзила Илью  догадка. Он включил прожектора джипа.

     «Гипотеза самонадеянна, Илья», ― пожурил сам себя мэр, разглядывая наруши- теля тишины.

    Женщине на вид было лет тридцать, черты лица мелкие; она относилась к категории женщин, о которых говорят: «У Лизоньки, очень красивые волосы, не правда ли?» Так твердит честной народ о малопривлекательных девицах.   

     ― Благородный  рыцарь Айвенго, ― выговорила она, одарив мэра лукавым и ироническим взглядом, ― вы едва не рашплющили прекрашную даму своей крупнокалиберной лошадкой. Но вы прощены, шеньор, ― прошепелявила дама и с этими словами извлекла изо рта курительную трубку. Вы рады, сеньор? ― без пришепетывания прибавила девица.

     «Не шепелявит. Похоже, что эта дамочка не та актриса, которую видела Эрика, ― подумал мэр, ― слишком  роскошно, Илья, столь скоро нарваться на  свидетеля преступления».

     ― Мы приятно, что вы простили меня, я  же вас изрядно напугал, ― ответил Дикин Илья, ― открыто скажу: я восхищен вашим мужеством.

      ― Вы, сеньор, обидели меня, ― на лице женщины отразилась досада, ― неужели я настолько дурна собою, что вы восхищаетесь только моим мужеством? Или вы хотели сказать, что я, самая красивая девушка в мире, но не нашли слов? ― спросила она просительным тоном и  склонила чело.

     ― Именно так! Вы сама прелесть!  ― откликнулся мэр и при этом возгласе явил пошлейший  жест провинциального актера погорелого театра. ― Я  не научился  делать комплементов. О! Ваши белокурые волосы, ваша прическа делает вас необыкновенно хорошенькой. Поверьте.

       Женщина  взглянула на Дикина, улыбнулась глазами и погрозила пальцем.

     Сей жест снова напомнил Илье  о встрече Эрики со старухой Олифирко: божий одуванчик, погрозила пальцем Эрике,  а когда девушка бросила бабуле кошелек с деньгами, вековуха  «отфутболила» его ногой.

     ― Не повторить ли сюжет? ― прошептал Дикин, но Чутье следователя, возра- зило: «Один шанс из ста,  что мы наблюдаем вековуху Олифирко или кого-то из ее компанию, но девять шансов из десяти, Илья, если это, действительно, преступники, то они сообразят, что их пытаются обвести вокруг пальца. Не стоит повторяться, думаю и они планировали предыдущий сюжет. Но, дорогой сыщик, ― возвысило голос  Чутье следователя, ― тебе нужно заметить, что незнакомка, которую ты связываешь с Олифирко, слегка прихрамывает на левую ногу. Такой признак, как хромота  следует отнести к важным приметам. ― Может, и Рика заметила, что дамочка припадает на ногу, но забыла об этом тебе сказать? Однако, мсье сыщик, гляньте на собеседницу, она покраснела, как вареная свекла, очевидно, намерена закончить разговор оскорблениями?

     ― Мужчина, вы, разве, забыли обо мне? Я скажу вам, ― прибавила женщина резким тоном, ― вы не только не умеете делать комплиментов женщинам, но и многое другое,  ―  однако тут она покраснела и взглянула на Дикина с таким искренним замешательством и смущением, что Илья пожал плечами, дескать: «я на вас не обиделся»,

     Женщина кивнула на прощание и пошла прочь, прибавляя шаг. Дикин  отметил, что  собеседница хромает на левую ногу, но, почувствовав на себе  его взгляд, пошла медленнее, чем скрыла колченогость. Пройдя метров двадцать, она оборотилась, коротко глянула на Дикина и продолжила путь.

    «Она явно имеет ко мне интерес, ― подумал Илья Ильич, ― едва ли хромая и некрасивая женщина, которую случайно назвали хорошенькой, откажется от надежды быть привлекательной. Впрочем, мне это могло почудиться. Сегодня я подозрителен, потому что зверски устал».

      Едва ли господин мэр мог предположить, что эта встреча со странной хромающей женщиной,  будет не последней, что  с этой «хромушей»  он схватится в яростной борьбе за свою жизнь и жизнь друзей.

     Не знал Илья, что эта женщина поможет раскрыть ему и его друзьям давнюю загадочную историю об ограблении поезда №13246 в августе 1888 года; она поможет узнать правду о болотных людях Жулянских топей, а таковые бытовали еще 150 лет тому назад на пустошах и болотах киевской губернии.  

      

 

 

          Глава 5, в которой автор и Дикин  расскажет о делах ведомых, но и секретных, и …

    

       Утром следующего, Дикин был на стройплощадки города Вишневый.

       Градоначальник с задумчивым видом ходил взад и вперед, заложив руки за спину, разглядывая небоскребы молодого города. Время от времени он останавливался, кидал взор на расстилавшиеся перед ним черепичные крыши старого города, ушедшего века. Илья Валерьевич любил свой город и, созидая  его, не сомневался в том, что явит миру настоящий город-сад. Он был великий созидатель, и великий строитель. Люди и, казалось, машины, бетон, и камни, повиновались ему. С терпеливостью, но и ликованием, даря людям долю счастья, зодчий завоевывал сердца и души горожан.

      В тот момент, когда мэр намерился покинуть Новый город, донеслись звонкие голоса и взрывы хохота. Илья огляделся и осторожно, стараясь быть незамеченным хохотунами, направился в сторону смеха. Восхитительная зарисовка явилась пред глазами. Мэр города узрел  малышей, играющих на куче песка вырастающего  детского сада. Недалеко стоял старичок лет за семьдесят, по виду сторож; в руках у него свирель. Смеялись дети, хохотал и дед. Внезапно детишки сбились в стайку, но вдруг пустились бежать по адресу, куда глаза глядят. Сторож снял соломенную шляпу, поклонился мэру со словами: «Вы же в отпуске, Илья Валерьевич? Извините;  тут я копоти  дал:  разрешил детишкам поиграть в песке? Не обанкротился  дед, а»?    

     Градоначальник посмотрел долгим взглядом на старика, отрицательно покачал головой и спросил: «Кузьмич, тут у новостроек когда-то был старый город Вишневое»?    

      ― Так, ― отозвался мужичок.  ― Был старый город во времена царя Никиты, но понастроили хрущовок-пятиэтажек, людей расселили, а старый город забросили.

       ―  Далеко ли до старого города?

       ―  Тут  рукой  подать; надо  идти  по  руслу  речки вверх, вверх  и вверх, до устья, это метров пятьсот, может, и вся тысяча, Там, где ручей уходит под землю, увидите тропку. Идите снова вверх до старого города. Ныне город  руины и все тут. Вам в глаза бросятся руины башни, профессор Ефименко грозился восстановить маяк,  как он называл развалины; стояли и леса для строительства. Теперь все украдено, а ведь с этой верхотуры видны  окрестности на многие версты. Я был на лесах с профессором Ефименко, он мне рассказал, что в этих местах, особо на холмах, водилось тьмища дичи. Вас провести, господин мэр, до места назначения?

       ― Сам доберусь, старик.

      Дикин решил обследовать место  будущей встречи Эрики со старухой Олифирко и загородный  дом профессора Ефименко.

    ― Вперед, ― произнес Дикин, оценив взором каменистое русло речушки, почувствовав в душе и смятение, и решимость  опытного  ратоборца. Как горный барс мужчина перепрыгивал с камня на камень,  порой он загребал кроссовкой студеную воду и из его уст срывались бранные солдатские выражения.

     Илья Дикин был выше среднего роста, широкоплеч и крепкого телосложения. Лицо смугло, однако на его щеках проступал здоровый румянец здорового человека. Взор его темных пронзительных глаз говорил о тонком уме,  твердом характере, но и отзывчивой душе.

     Добравшись до устья речка, он выбрался на узкую тропу; дорожка бежит между кустарников, врезается в строй осоки и пропадает на поляне с золотистой травой. На вершине взлобка торжествовало каменное цилиндрическое строеньице, разрушенное почти до фундамента. Илье показалось удивительным, что кто-то, когда-то возводил башню среди болот. В надстройке, которая когда-то считалась первым этажом, сохранился еще проем окна, напоминающий бойницу. Развалины окружал низенький дощатый забор, которого многие лета не касался кистью маляр. Когда Илья приблизился к обносу усадьбы, то высмотрел за пределами его деревянную шестигранную беседку с круглой крышей.

     Беседка и палисадник возле неё дышат чистотой. От нее к развалинам башни проложена дорожка, посыпанная песком. Было очевидно, что у  владения был хозяин.

      ― На сегодня немало открытий. Однако следует осмотреть и руины, ―прошептал Дикин и  отворил дверь  в  дом профессора.

   Строение от первого этажа до второго  было забито лесами и прочими приспособлениями, которые использую архитекторы. Высмотрел он здесь и свалку мебели сталинской эпохи, переживших свой век ковров, иных атрибутов эпохи отца народов. На антресоли Илья разглядел картинную галерею, увешанную портретами Сталина и его  работников парткабинета. Здесь же была устроена смотровая площадка: с одной стороны виден строящийся  город и церквушка, оточенные  низиной, а  с другой зрелись не просыхающие  болота и топи.

      ― Начало положено, ― прошептал Илья, ― надо осмотреть дорогу к башне, ― и  с этими  словами он стал спускаться по крутой деревянной лестнице.

      Проселочная   дорога   была   влажной; на  песке отпечатались следы протекторов шин. Разглядел Илья  и следы старухи Олифирко. Пройдя с десяток шагов, он заметил, что собеседница Эрики хромала на левую ногу. Вспомнил странную встречу с  некрасивой дамой у  своего дома, когда покупал сигареты. Прошел еще несколько метров и заметил еще один женский след. Некто топтался на месте и курил сигареты с черным фильтром.

    «Похоже, час подозрительности и версий иссяк,― заключил он, ― за Рикой следят…

            

              

                                             Из дневника градоначальника

      

      Добрался до своей дачи, предался размышлениям. Я проиграл  много вариантов встречи с друзьями Олифирко и принял решение проявить смекалку, осторожность и, если нужно, хитрость. Непростые доброжелатели господа Олифирко. Возможно, они ищут то, что  не нашли убийцы профессора.

      Буду открыт, что мне приходило на ум положиться  на фарт и прихоть случая, но благо, что не содеял опрометчивости. Раскинул мозгами и постановил облачиться в церковное одеяние. И вот на мне ряса священника, наперсный крест, голова укрыта клобуком, в руках посох. Ныне служители церкви вызывают симпатию у граждан нашей Республики. К  одеянию прибавил грим  и превратился в старца почтенного возраста. Солидные года слуги господа Бога прибавят доверие к нему.  

     

      Из всех фактов общения  с Эрикой, я выделил лишь один факт: наша фрондерка колченога.

       В тот момент, когда я стоял у трюмо,  изучая свое отражение в зеркале, в комнату вошла Эрика.

      ― Однако, господин мэр, вас не узнать: вы копия Гапона Георгия, крушителя царской власти. Растерялась, хотела уходить, но благо, заметила в кущах сирени визитную карточку Дикина:  джип.

     Я кивнул, отринулся от зеркала и  прошелся по комнате походкой человека, пораженного артритами, и иными болезнями снова, оценивая талант в зерцале.

      ― Вы, Илья, как важный священник, с посохом в руках?  Владеете им, как  дубинкой?

       Я кивнул и принялся выдавать посохом всякие выкрутасы и выверты, поскольку обучал меня сему дядя, самый лучший в мире престидижитатор и фокусник. 

         ― Дядя Илья, не опасно отправляться в логово бандитов вдвоем и без оружия? 

     ― Там логова нет и бандитов, и не будет, а парламентеры, и, наверняка,  родственники Олифирко.

       Если криминальный отдел возьмет их за белые ручки, эти типы докажут, что это так. Они ничем не рискуют, их можно только пожурить и все. 

        

     

 

                     Глава 6, в которой Дикин и Ефименко встретятся с фрондерами.

                                                Из дневника градоначальника

 

      Ровно в пять часов пополудни мы прибыли к Башне. Эрика сидела за рулем, я пристроился на заднем сидении. Ожидание. Вот уж неприятнейшее обыкновение. Чутье следователя говорит, что соискатели приключений где-то рядом. Косвенным взглядом осматриваю стаю горожан, устроивших на поляне пикник,  автомобили, которые доставили в праздничный день заседателей.  Было сумеречно, под кровом листьев деревьев, но дневного света хватало на то, чтобы разглядеть честной народ. У меня ёкнуло сердце от трепета, когда у большой армейской палатки высмотрел женщину пожилого возраста, смахивающую на старуху Олифирко: она пальцем указала на наш автомобиль. Коренастый парень кивнул, и спешным шагом направилась к нам.

      Всматриваюсь до рези в глазах в ходока. Размышляю, он честный человек или уголовник. Мелькнула мысль выбраться из салона, чтобы сойтись с ним, но отринул думу, так как Эрика произнесла: «Мне пора»!

     ― Не торопись, Рика, этот шкет,* приметил, что за ним наблюдают, стал понтить**, ― намеренно громко сказал я.

 

 

    Рика с изящностью кошки сорвалась с кресла и грациозностью пантеры попыталась выбраться из салона автомобиля. В молчаливом гневе глянул на девушку; на ее лице ни тени беспокойства, смущения и страха.  Я погрозил ей пальцем.

     ― Не нужно раньше времени разрушать их планов, даже, если это мирской народ, а не проходимцы. Впрочем, об этом типе. Судя по походке, смазливому личику, в недавнем прошлом он бегал на зоне на побегушках. Знаешь, Рика, у работников правоохранительных органов глаз набит на подобном персонале. Есть один точный признак, по которому определяется уголовник: привычка к тюряге. Он «идет на дело» и ему кажется, что сотни глаз товарищей по нарам так и смотрят на него. Он ведет себя, как третьесортный актер погорелого театра на сцене: кривляется, дергается, вихляется.

    Молодец приблизился к машине Эрики,  взял на караул, изящным  образом, заглянув в салон автомобиля.

      ― Эрика Ефименко, не так ли?

      Эрика кивнула.

     ― Вы, мадам, прибыли на свидание с моей бабулей целой экспедицией? Нет ли и среди туристов ваших друзей, сидящих у костров ваших друзей? А ты кто, этот фраер*, в твоей машине?  Родственник, или так сяк, ― его дерзкий тон, надменный взор всколыхнул мою суть, я почувствовал, что покраснел под гримом, мне захотелось приложиться кулаком к физиономии красавчека.

 

 

 

      ― Вижу, что ты, священник, ― прибавил он, ― это большая честь для нас всех. ― Кто этот дедуля, miss? ― повторил молодец, но более мягким тоном, наверное, его озадачил гневный взор старика.― Разве тебя записывали на приём.  

      ― Оставь в покое священника,  ―  вмешалась в диалог Эрика,― говори или вали отсюда.

      Лицо Эрики хранило не­проницаемое выражение,  которое умеют принять женщины, решившие идти до конца.

      ― Мое имя  Шмаков Арнольд,  ― улыбнувшись, сообщил малый, ― я рад, что вы не отказались от встречи со старухой Олифирко, то есть с моей бабушкой.

    Визитеру на вид был лет тридцать: это был крепкий малый, но жизненные излишества наложили на его конституцию  крепыша отпечаток: выделялся живот, тело  пухло, физиономия  багрового цвета от злоупотребления крепких напитков, и  сейчас на щеках играли отблески выпитого шампанского.

     ― Арнольд Шмаков? ―  выговорила по слогам имя незнакомца Эрика. ― Я  не слышала  твоего имени никогда.

      ― Раз  не слышала, так выходи из машины, познакомимся, если не вылезешь,  сам вытащу. Тебя ждут, идем, ― с этими словами он попытался открыть дверь машины, но тщетно.

     ― Ты, сын мой, не вежлив и глуп, ―  выговорил я и опустил стекло машины, ― подойди ко мне и я расскажу тебе о том, что ты должен знать: первым привечают в святых делах не девиц, а слуг божьих. Ты должен был с поклоном открыть двери автомобиля и принять мою руку,  и с поклоном помочь  выбраться священнику из салона.

     ― Ты с ума сошел,  поп. Какие святые дела у нас? ― Арнольд кинулся ко мне с благим матом, рванул дверцу автомобиля, но тут же пал навзничь, опрокинутый точным ударом  моего кулака в челюсть. Собеседник попытался подняться на ноги, но я снова послал его наземь дверью автомобиля. Я не торопясь выбрался из «Хонды», подошел к драчуну протянул ему руку со словами: «учиться никогда не поздно, добрый молодец. Понял»?

       ― Спасибо, батюшка за совет.

    ― Надеюсь, батюшка, вы больше не одарите Арнольда добрым советом? ― донесся до нас мужской голос. ― Поделом ему, он забыл сказать главное: мы близкие родственники отца Эрики, стало быть, родственники Эрики.

      Появился юноша маленького роста, худой, щуплый. Поразило меня его личико, но не смазливостью, а портретным сходством со Шмаковым. Однако, что не сразу подметил, у тощенького юноши были узкие усики и это мало рознило мужчин. Молодые люди были едины ликом, разны конституцией, но мне почудилось, что у них есть сходство, которого я не могу обнаружить.

      В тот момент, когда возникла девица, дородная, высокая, широкоплечая, я решил, что подобие явилось из-за широких плащей.

      ― Виктор и Лида Богомазовы,  ― сообщила девица, сотворив легкий реверанс. ― Очень приятно познакомиться с Эрикой, нашей далекой родственницей. Кстати, мы супруги.

      ― С чем пожаловали, господа, ― спросила Эрика, ― объясните свое появление и недавнее явление старухи Олифирко, и приглашение на свидание, наконец, поступки  шалуна по имени Арнольд?

   ― Наше появление и поступок  глупого Арнольда? ― разом выговорили Богомазовы.

     Было  очевидно, что  супруги медлили с ответом, размышляя над  тем, что ответить.

      ― Он же глуп и невоспитан, Рика, ―  наконец, подала голос девушка.

      Мне было очевидно, что молодые люди намеривались разыграть спектакль, чтобы добавить оправданий, поэтому я улыбнулся, похлопал Шмакова по щеке, повернулся в Эрики и сказал: «Девочка, тебе  лучше выйти на свежий воздух, тут  райская благодать».

      ― Итак, ― выйдя  из салона автомобиля, проговорила Рика, ― с чем пожаловали господа?

      ― С чем пожаловали? ― выговорил шалун Шмаков, живописуя свои слова жес- том, которому  позавидовали некоторые лицедеи столичных театров, ―  вы мне не дали и слова сказать!  Я хотел говорить, а получил  от батюшки в харю кулаком размером с кирпич; это не очень порядочно, А еще святой отец…

       ― С чем ты по­жаловал, сын божий,  отвечай, ― повторил я вопрос Эрики, ― и не испытывай моё терпение.

       ― Я пожаловал, с тем, ― взглянув на меня, как заяц на волка, ответил Шмаков, ― чтобы спросить, хотите ли вы знать правду о гибели профессора Ефименко, отца Эрики? — без обиняков осведомился он.

       ― О смерти папы? ―  повторила Эрика и понурила голову. Слезы набежали на глаза и полились по щекам; на некоторое время она впала в забытье, наконец, спросила: «Как погиб мой папа»?    

       ― Я немного резок, извините, но мы здесь встретились не по воле случая, а по воле судьбы, ― он умолк, сделав  паузы, как иной актеришка, но тут продолжил. ― Ваш отец был членом братства Святого Вельзевула и хотел уйти из лона князя тьмы и это его погубило.

       ― Тише, ты,  фуфел*,  ― вмещался в монолог я, ―  ты фраернулся.** За это могу угостить посохом.

     ― Не верит батюшка в бытие князя тьмы Вельзевула? ― спросил мужичок жалостливым тоном, вопрошающе глянув на меня.

       Я не ответил и сделал вид, что не вижу его.

      ― Ты, батюшка, вижу мастер из тех, которые отпевают покойников на зоне? Эрика моя кузина. Ее бабушка и моя, были сестрами. Моя бабушка погрязла в нищете из-за большевиков, её бабушка сумела кое-что схоронить для  своей семьи с царских времен. Семья  Эрики стала богатеть, и теперь не бедные.

   Арнольд разглагольствовал, и было очевидно, он старался запугать дочь профессора. Я примечал каждую искру, загоравшуюся в его глазах, когда он толковал о богатстве семьи Ефименко, о семейном злате и серебре, выдавая алчность ненасытную, беспредельную.

     «Тут, Илья, ― подумал я, ― существуют, в самом деле, огромные деньги? Арнольд храбрец с заячьей душой и,  ничтожество, тем не менее, не остерегается ни Эрики, ни меня.

 

    Факт, этот спикер не рассчитывает на свои силы, у него сил нет.  Его могут прикрывать серьёзные, может, и опасные люди, Впрочем, его болтовня может быть и блефом. Подонки иной раз бывают необыкновенно хитры и изобретательны, ибо в высшей степени боязливы. В самом деле, перед ним беззащитная девушка и старец лет семидесяти. Это ли преграда? Это ли бойцы»?

      Я косвенным взором оценил товарищей Арнольда: лица супругов безмятежны, на губах усталая усмешка. Стало быть, им знакома речь Шмакова. Еще один факт: мои новые знакомые артисты третьих ролей третьесортного театра. Вероятно, что  где-то рядом, любуется сценой режиссер спектакля в компании с главными героями  пьесы.

       ― Сын мой, что тебе нужно от нас: от Эрики и меня?  Деньги? Но деньги тебе не к чему. Деньги таким, как ты, дружок, не нужны, они не спасут тебя от преисподней.

     ― Как деньги не спасут меня, батюшка? Божий вы человек! Деньги каждого христарадника спасут от,… ― фразы он не договорил, так как пустил петуха и закашлялся.

       ― Я дам денег, если расскажите правду о смерти  моего папы.

      Глаза Шмакова сузились, как у шакала, наметившего жертву, но вспыхнули чер- ным огнем. Он рассмеялся судорожным смешком, который вызывается ожиданием успешной охоты.

     ― На счет денег договоримся, но все равно мы  с этой минуты должны быть вместе, так Богомазовы?

    Я не обманулся в своих предположениях: родственники Олифирко, давали спектакль. Остерегаясь, что наши гости отринуться от меня, я вмещался в беседу со словами: «Вы, дети мои, как подсказал мне господь Бог, прислуживаете важному человеку, так и представьте нам его, сердешного. Помнится мне, вы упоминали имя мадам Олифирко, которая пригласила лично на беседу меня и Эрику».

      ― Точно, господа,  предъявите бабулю.

     Я не удержался от жеста восхищения моей спутницей, реплика её была к месту, однако дал ей знать неприметным движением, что ответа от собеседников не требуется.

    Знаете ли, юридическое образование, которое я получил в Академии, практика следователя, подсказала мне, как вершить дело. Проходимцы, которых я досматривал, трусили без  стеснения или беспардонно, как говорила моя супруга. Я нацелился сделать то, что мне следовало: решил выдать себя за родственника Эрики по материнской линии.

     ― Я немолод, но  крепок, и воспитывал Рику. Предъявите человека, ― с этими словами я стремительным и коротким ударом  посоха опрокинул Арнольда наземь. Шмаков пал на траву, как подкошенный. Глаза его налились ужасом и недоумением; приятели стояли не шелохнувшись.

    ― Постойте, господин священник, не балуйте своим посохом, ― внезапно донеслось до моего слуха, ― не стоит с позиции угроз и избиения ближнего решать столь важнейший вопрос, как существования  человеческой субстанции.

    Я оборотился на глас,  изумленный длинной  трактовкой простой мысли: «не распускай руки», и увидел в нескольких  шагах даму запредельного возраста. Рассмотрев ее, отшатнулся от  незнакомки. Предположение, что я, наконец,  узрел старуху  Олифирко, даму почтенного века, мудрую и не очень хитроумную, несколько утешило меня, и успокоило. В голове мелькнула дурацкая мысль, что и я устроил маскарад, переодевшись стариком, дабы вызвать больше доверия у фрондеров. Вспомнилась мне дума, что мадам Олифирко может быть и мужчиной? Пронесся в памяти диалог с некрасивой дамочкой у моего дома, которая пыталась скрыть хромоту: фигуры могут быть связаны между собою хромотой?

    ― Вам одиозно лицезреть старую уродливую женщину, ― спросила она и оскалилась, как пес, но  пытливо взглянув на меня, прибавила, ― увы, время не щадит человека. Рада, что вы в ваши шестьдесят еще хорошенький мужчинка, повелитель женских душ и сердец.

      ― Вы, наверное, родственница Шмакова,  клянусь своим посохом, ― выговорил я, ― ибо риторическая фор­ма изложения ваших дум  женщины  схожи на речи Арнольда.

     ― Вы наблюдательный и умный человек, ― заметила старуха, ― это в вашу пользу, ―  но вы  человек почтенного возраста, священник, который затеял драку: это не в вашу пользу. Итак, вы рискованный человек. Вы спросили, ― кто я? Отвечаю вам:  я прабабушка Арнольда Шмакова. Мое  девичье имя Ганна  фон Б.  у меня есть великие предки…

       ― Ваша фамилия имеет одну букву?

     ― Вам, господин священник, достаточно знать и одной буквы, ― отозвалась стару- ха, сердито посмотрев на меня,  ― я вас не приглашала на свидание. Кстати, как  ваше имя?

      ― Протоиерей Свято-Петровского храма господин Х., ― отозвался я.

      ― Вы, протоиерей, неразговорчивы, однако это для мужчины не так уж плохо...

― Мадам, ― перебил я собеседницу, ― вы  родственница Эрики?

      ― У меня нет причин это скрывать. Я прабабушка этой очаровательной девчушки, ― Ганна глазами указала на Эрику, а ее отец, мой племянник.

       ― Это неправда, мадам, моя бабушка Анна умерла пятнадцать лет тому назад.

      ― Умерла для твоего отца, так как не была дружна со своим племянником. Твой отец погиб, защищая тебя, но все равно навлек на тебя  лихо. Я должна помочь тебе. Протоирей Х., вы праведник и родственник, давайте об этом поговорим по душам. Милостиво прошу пройти до моего  летнего дворца, ― женщина указала рукой на армейскую палатку, ― я называю дворец «Хижина черного кота». Знаете ли, я обожаю котов. Они все такие хорошенькие.

      Я развел руками и кивнул.

      ― Добро пожаловать в мое королевство!

     ― От всего сердца благодарен, мадам,  ― откликнулся я и предложил ей опере- ться на мою руку, ― но нет, господин священник, не почтительно принимать вас в армейской палатке, это какая-то путаница. Тут недалеко, на улице Зеленой, приличный ресторанчик под название «Черный кот». Сегодня вечер хорош, можно и пройтись пешком.

   

     Даже самые предвидимые открытия всегда кажутся неожиданными: сия энер- гичная старуха хромала на левую ногу. В ту минуту решил, что уже иду точным путем к разгадке убийства профессора Ефименко, но я ошибался.

     

     Когда мы приблизились к ресторану, грянула бравурная музыка, которую при- вычно называть духовой. Из палат выбежала стайка молодых людей в белых одеяниях. Двое молодых людей приблизилась к нам с поклоном,  подхватили старуху под руки и провели её в заведение, помогли опуститься ей в глубокое кресло.

    ― Эта ресторация, господин протоиерей, ― сообщил мне Арнольд, ― принадлежит моей семье.

     Собрание заседателей затаили дыхание и, что называется, глазели в рот старой леди.

      ― Господин священник, мой внук Арнольд рассказал о сути нашей встречи, но очень сумбурно. Мальчик не собранный юноша, ― Ганна устремила глаза на Арнольда, во взгляде виделась нежность и любовь. ― Теперь о  моей внучатой племяннице, Эрике. Она практична, расчетлива и очень умна: не постыдилась получить университетское образование. Именно эти качества могут помочь нашей семье в праведном деле, ― тут старуха ласково глянула на Эрику, но я заметил, что взор  старухи стал  холодный; пытается обмануть девочку лестными словами.

       ― Наш род очень древен и истекает из глубин веков. Из поколения в поколение мы отдавались тайнам колдовства, тайнам черной магии. Немало предков нашли свой конец на кострах инквизиции. Но, никто из нас не предал  веры, ― она понизила голос и, убедившись, в том, что  слушаю, закончила, ― женщины нашего рода верны Вельзевулу.

      Я покраснел от досады, так как не ожидал услышать подобной чуши от дамы, владеющей языком хорошо образованного человека; смутилась и Эрика. Мы переглянулись, разом посмотрели на Ганну. Меня удивило: наш шок вызвал победную улыбку на лице старухи. Озадачило: сего не должно было быть. И опять я спросил себя: не страдает ли она парамнезией?

     ― Твой отец, Эрика, предал нас, отвергнув семейное таинство, ― прибавила старая женщина, и  тут с ней случился припадок молчаливого гнева, который теперь убедил меня, что  бабуля пережила свой век и нездорова. Но одна ли старуха в этой компании родственников с придурью в голове? Увы, в нашем скорбном Отечестве ныне многие  выходцы из крестьянских и пролетарских  семей мнят себя потоками дворян, царей, великих людей иных эпох. Богомазовы побледнели от гордости и восторга: похоже, что они верят в сие светопреставление, хотя, могут подыгрывать пожилой даме? Не исключено: она небедна. Вернул взор на Ганну. Вот она пришла в себя, обвела глазами заседателей со словами: «Теперь ошибку отца исправлять тебе, Эрика и мне»!

      Тут её вновь покорило молчание, но у нее  появились манеры человека глубоко удрученного и глубоко сознающего всю тяжесть лежащих на ней обязанностей. Я решил, что старуха к словам, «ошибку отца исправлять будет она», прибавит еще несколько слов и прояснит, как это она это сделает. Я стал тихо постукивать пальцами по столу, нашептывая, «как так сделать», но тщетно.

      ― Вы хотите сказать, что Эдуарда убил сам Вельзевул? ― прервал  я молчание, наконец.

      ― У князя  Вельзевула много помощников, господин протоиерей. Убивать князю не к лицу,― отозвалась она, ― и кто умертвил племянника неизвестно. Именно это я хочу узнать, вот почему встретилась с Эрикой,― старуха умолкла, взор остыл, веки смежились.

      ― Вы рассчитывали, что Эрика будет искать помощи у друзей, и вы вместе найдете убийц Эдуарда?

      ― Да, господин священник, Эрика будет искать помощи у сильных и умных друзей отца, ведь Эдуард был человеком незаурядным. А, ведь и вы, господин протоиерей Х., не простой священник? ― заметила она, составив на почерневших и пересохших  губах, усмешку.

        В   тот  момент,   когда   меня   пронзила  неприятная догадка, что мои фрондеры знают, кто я такой, Олифирко чеканя каждое слово, проговорила: «Вы, вижу по повадкам, святой отец, экзорцист? Вы гонитель дьявола. Церковь и Римский Папа, прислали вас, чтобы вы изгнали из моего сердца дьявола, и доведались, где хоронится та книга, из-за которой убили Эдуарда.

     ― Ты, старая шизофреничка, знала, что искали у дяди Эдуарда убийцы? ― вскричал Арнольд.  ― А твой любимый внук  впервые об этом слышит? ― с этими  Шмаков кинулся на бабулю, намереваясь ее ударить, однако ударом ноги в грудь, я опрокинул доброхота.

      ― Ты и не будешь знать, Арнольд,  где  книга, ибо ты глуп, как и твой отец, ― с надрывом в голосе, выговорила Ганна, ― и потом, ― понизив голос до шепота, прибавила она, ― и я не знаю, где спрятал  сей секретный фолиант Эдуард.

      ― Ты, бабуля, забыла, где книга? ― вскричал Арнольд и сник, словно мячик, из которого выпустили воздух, глаза повлажнели.

    ― Я вспомню, внучек, не огорчайся, только будь послушным, ― женщина сделалась бордовой, бросила на Арнольда взгляд, полный обожания. ―  Что я знаю об этой книге?  Она очень древняя на вид книге лет двести.  В ней  важный секрет. Эдуард, твой дядя, был смышленый мальчик, ни то что ты, балбес, и сумел прочесть ее. Он доказывал, что бунтари, ограбившие помещиков киевской губернии, спрятали злато и серебро в  болотах, на которых вырос город Вишневый.

      «Старуха опасалась, что умненькая Эрика, дочурка профессора, может догадаться, где спрятан фолиант, а, может, и нашла уже документы?  ― подумал я. ―  Не так уж сильно она страдает от маразма? ― подумал я, а вслух проговорил: «Надеюсь, что правда об этой книге не так далеко ушла из лона семьи»?

     Старуха  почернела, как осенний лист дуба, бросила на меня молниеносный взгляд, в котором было презрение и бешенство.

       ― Мадам, ― вновь подал я голос, ― вы сказали, что Эдуарда убили поклонники  Вельзевула, не следует ли из вышеизложенного, что убийцами могли быть и ваши знакомые, и друзья, даже родственники?

      ― Может, мое место в аду, ― глухим голосом выговорила она, ―  я это заслу- жила своей неправедной жизнью, но не дано, ни мне, ни моим детям совершить  братоубийство. В день гибели Эдуарда мы были да­леко от города Киева и Вишневого; за сотни верст. Простите, господин священник, извини, Эрика, я очень устала.

   

    Когда мы покинули ресторан, Эрика произнесла шутливым тоном: «Свежо предание, но верится с  трудом, Илья Ильич. Уж много фактов мы услышали за  один вечер. Что это дает нам, а что им»?

      ― Если книга у тебя, а они об этом догадались, ты попытаешься ее перепрятать в более надежное место, а это позволит следить за тобой с тем, чтобы отобрать ее. Что мы имеем?! Твои родственники охотятся за документами, в которых есть данные о кладе флигель-адъютанта царя Николая I, графа Семенова, спрятанного в 1826 году в окрестностях города Вишневое. Вишневый ― славный город, тут любят рассказывать о сокровищах. Я слышал и о кладе Деникина. Но это только слова. Впрочем, Эрика, я, как настоящий искатель кладов, не думаю, что  флигель-адъютант Семенов настолько глуп, чтобы возить в телегах по Украине злато и драгоценности. Резонней всего, сокровища схоронить подальше от своей персоны, скажем, в Умани, в черкасских лесах? Что я думаю о новых родственниках? Скажем, о  Ганне Олифирко? Уже знаю, что в Украине таковых особ нет, она гостья из-за рубежа и не очень бедная, если купила кафе «Черный кот». А кто таков Шмаков и Богомазов? Следует проявить. Фамилии и документы могут быть настоящими, а субъекты поддельными. В самом деле, Эрика, следует задуматься, почему вдруг, теперь, появилась на горизонте Ганна, а не в трагические дни убийства, год тому назад. Что-то заставило наших знакомых собраться в команду? Что изменилось в  мире, почему  родственники Олифирко снова пустились в поиски сокровищ графа Семенова? Так ли глуп Арнольд? Возможно, они думают, что простоватую на вид Эрику можно обмануть? Так или сяк, Эрика, нам надо круто поработать с документами, но еще круче раскинуть мозгами, а они будут сидеть на хвосте у тебя, это факт.

       ― Илья Валерьевич, я думаю, что, если из того, что старуха Олифирко рассказала десятая  часть правда ― это превосходно. Вы согласны со мной?

      Я молча кивнул в ответ.

     

 

        Глава 7, в которой читатель узнает о мнимом ….

 

    

      ― Если, Эрика, отринуть из россказней старухи маразм и чертовщину, то реальная история вынырнет из недр виртуальной действительности. Я знаю, что в мире существует некая субстанция, которая разделяет мир на злодейское зло и на добрейшее добро. Не хочу признаваться в этом, но вынужден: злодейство прячется в самом человеке.

   Эрика в молчаливом изумлении глядит на меня, ее озада­чивает ход моих философских раздумий. Знаю, что ей хочется спорить. Женщинам свойственно доказывать невозможное действие, на основании возможного, и возражать против очевидности.

      ― Вы, дядя Илья, ударились в философию, ибо дьявольски  устали, не так ли?

       Я кивнул со словами: «Надо развеяться, сяду я за руль, не против»?

     В этот момент к машине приблизился Арнольд, следом Богомазов со словами: «Бабуля считает, что вы не откажитесь, господин священник, подкинуть  нас до Боярки»?

       Я согласно кивнул и жестом указал на заднее  сидение автомобиля.

 

     Время позднее, но я не перегонял ветер, ехал медленно. Иногда поглядывал на пассажиров в зеркало: Виктор Богомазов задремал. Мое око пало на Арнольда. Взоры встретились, ― малый тут же опустил глаза. Мне подумалось, что он вот-вот уснет. Судя по духу  алкоголя, молодцы изрядно набрались водки.

      ― Господин священник, остановите машину, ― вдруг сказала Арнольд, ―  мне дурно.

     Машина свернула на обочину дороги. Пассажиры  устремились в недра тьмы египетской.

      ― Однако долго нет парочки, ― заметила Эрика.

      ― Долго, ― отозвался я.

      Я несколько раз нажал на клаксон. Во тьме ни движения.

     ― Илья Валерьевич, может, жалкие пропойцы забыли, что ехали с нами? Тут до Боярки недалеко и они пошли пеше к деревеньке?

      ― Нет, Эрика, ― ответил я,ибо заметил на заднем сидении папку с документами,  ― вернутся, но не очень скоро. Эту папку я видел в руках у старухи Олифирко. Думаю, папку оставили для того, чтобы мы её просмотрели. Факт, нас приняли за лохов. Посмотрим, ― сказал я и перебрался на заднее сиденье автомобиля. ―  Стоп.― Открываю папку, в ней формуляры с царским гербом, датированные 1886 года. Договор между дирекцией Юго-западной железной дорогой с подрядной организацией на строительство железнодорожной ветки: Киев–Фастов. Протокол допроса линейной полицией директора генеральной подрядной организацией Бейтлера Карла Арнольдовича: «Дело о хищении одного миллиона рублей (в золотых рублях)». А вот и газета «Киевский телеграф». В газете статья с пометками красным чернилами: «Было ли действительно ограбление почтового поезда»?

    Я просмотрел заметку. Авторы сочинения утверждают, что почтовый поезд ограбили не цыгане, а служащие железной дороги».

      «Дело о хищении золота, ― продолжил я, ― мне известно из учебника профессо- ра Райского. «Современная криминалистика»,  издания 1902 года,― подумал я. ― Пропало золото  на юго-западной железной дороге ― это факт. Однако помнится, что в учебнике говорилось о 588.885 рублях, а не о миллионе. Следователи цифры не округляют. Итак, Эрика, я не ошибся: в папке фальшивые документы, в содержание которых мы должны поверить! Позже объясню. А с этой минуты наблюдай за кустами, в которых исчезли говоруны. Как только заметишь движение, подашь мне знак. Мы должны их перехитрить.

      ― Что-то в кустах зашевелилось, Илья.

     ― Подслушивают, Эрика? Ждут результата бдения? Запорошим им мозги, да и больше.

      ― Кстати, Эрика Эдуардовна, ― намеренно громко сказал я, ― дело о хищении одного миллиона рублей на юго-западной дороге не так уж безызвестно. Слышал в семинарские годы, что украли ушлые люди, в виде цыганского сброда, золота на миллион, а, может, на  два, но потеряли в этих болотах. Допустимо, золото утонуло вместе с ворами, возможно, нет. Ходили слухи, что тьма-тьмущая кладоискателей сгинуло в топях, но так и не нашли схованку.* А ведь, дорогая Эрика Эдуардовна, кому-то может придти удача, и ты станешь настоящим богачом? Отчего не нам?  Почему  протоиерею Святониколаевского храма и тебе, Эрика, не попытать-не-полытать везение? Вспомни о цыганах?  Они прижились в  болотах: народ бездарный, но терпеливый; ждут они искателей счастливой судьбы, чтобы ограбить, ― с этими словами я косвенным взором глянул на кусты.

      В кустах загорелась спичка. В тот  же миг я  высмотрел в сумерках лик Арнольда Шмакова. Мне показалось, что черты его лица искажены страхом. Сделав еще одну затяжку, Шмаков бросил сигарету наземь и растоптал ее.

      ― Похоже, Эрика, что  добрые юноши нацелились задать нам перца, за то, что мы посягнули на тайны пани Олифирко, ― шепнул я, ― ну что же? Дадим отпор. Однако я продолжу монолог.

    ― Я, Эрика, как священник и истинно страстный человек, скажу, что нам пламенным людям присущ безошибочный инстинкт. Представь:  пылкому человеку надо выбрать из двенадцати красивых девушек, одетых в одинаковые платья и маски, самую красивую: он ее выберет. Вообрази: страстному искателю приключений надо изыскать средства для познания. Он  в самых сокрытых местах легко отыщет любой клад, если захочет. Голос страсти непобедим. Согласна?

    Эрика, не сдержав улыбки, толкнула меня плечом и шепнула на ухо: «Илья, великий актер, и я на миг поверила, что вы  настоящий священник, и истинный искатель золота. Я тоже хочу  кое-что добавить слушателям о кладах».

    ― Господин священник, я слышала от отца о сокровищах графа Семенова, флигель-адъютанта царя Николая I. Они спрятаны, либо в этих болотах, либо в черкасских лесах.

      ― Кто таков Семенов, Эрика? Не декабрист ли, который возглавил мятеж против крепостного права в 1826 году в наших краях? Я читал  фантастический роман княгини Волконской о поиска клада. 

    

       Шмаков и Богомазов появились пред нашими очами с палками в руках и матерной бранью.

       ― Надеются господа задать  перцу старику-священнику и  барышне, ―  услышал я свой собственный голос, ― время покажет!

       Молодцы приблизились в машине, разом хватили палками по капоту со словами: «И попы уже стали рыться в чужом барахле потаскушки? Девка, из машины вылезь, мы тебя привяжем к дереву и выпорем розгами по первое число. Священника сечь не будем, стар он очень, одним глазом в могилу смотрит.

     Услышав сию фразу, я почувствовал прилив  гнева, в душе материализовалось желание отучить говорунов блудить языком, но усилием воли овладел собою. В самом деле, если верблюд плюнет в тебя, не следует плевать в верблюда, ибо ты не  глупый верблюд, а  умный гомосапиэнс. Отметил я и то, что противники стали проявлять хитрость, дабы вывести меня из равновесия, стало быть, остерегаются меня.

     ― Я говорил вам, козлы вонючие, что манеры у вас хреновые, не быть вам честными людьми. Хотите знать, чтобы сделал на вашем месте порядочный человек?

       ― Откуда ты, батюшка, знаешь, что сделал бы честный  человек на моем месте? Разве порядочный человек назвал бы нас козлами? ― выговорил Шмаков, ― и тебя, старик, я отхожу, дабы ты не лез в наши семейные дела, ― тут Арнольд приблизился к машине, хватил  несколько раз палкой по крыше и рванул дверцу на себя. Ударом ноги в грудь я опрокинул Арнольда на землю и вырвал у него палицу, кинулся к Богомазову. Малый с криком «полундра, убивают», пустился со всех ног наутек. Я метнул дубинку в героя и сбил крикуна с ног, а через мгновенье оседлал его.

      ― Дяденька священник, ваше преподобие, не бейте меня, я тут не причем. Все это устроил Арнольд, он ненавидит  Эрику, Она умна, а он дурак; он грозился зарезать сестру назло бабушки, чтобы наследством  старухи завладеть.

      Я связал кузенов Эрики веревкой, посоветовал навсегда забыть Эрику, и доставил хулиганов на автозаправку. Дал хозяину 20 долларов, дабы он вызвал помощь бунтарям.

    Мы отъехали на сотню метров, спрятали машину в кустах. Вскоре появился огромный джип старухи Олифирко. Из салона выбралась старуха, за  следом крепкие парни. Было очевидно, что по приказу мадам, атлеты взялись бить её внуков, не жалея кулаков, затем их вкинули в салон автомобиля.

      ― Илья,― сказала Эрика, после того, как скрылся джип старухи Олифирко,  ― эти горемыки таки бросили в нашей машине полицейские протоколы по делу похищения золота у строительной компании. Знаете,  дядя Илья, я сделала  открытие: этот царский  формуляр подогревает воображение обывателей; люди легко верят в тайну сокровищ местных болот. Людям мерещится золото и похищенное у компании и золото флигель-адъютанта графа Семенова.

      ― Однако, Эрика, нам следует менять стратегию.   

     Девушка вопросительно глянула на меня.

    ― Я убедился, что трюк с папкой и потасовка с мальчиками, это ловушка для дураков. Они хотят хитростью обязать нас искать злато и серебро,  а сами намереваются «сесть нам на хвост», то есть будут следить за тобою.

      ― Но, Илья Валерьевич, если серьёзно сказать, мы не верим в пропавшее золото?

     ― Но священник уже во всеуслышание заявил, что начнет поиски золота. Внуки старухи Олифирко слышали это. Надо искать! Странная уверенность в мифическом богатстве. Но наша цель найти  убийцу твоего отца. Полагаю, мы на правильном пути. Посему ты должна вернуться в Минск и ждать, когда мужчины разберутся в  скорбных обстоятельствах. А ходе следствия буду тебе сообщать каждый день.

      ― Я могла быть на подхвате и тихой, как мышка,― возразила Эрика жалостливым голосом, во взгляде было столько надежды.

      ― Приказы, Рика, следует выполнять. Дергать Смерть за усы, это дело мужчин.

            

 

    

     Глава 8,  в которой читатель содеет экскурс в былое государства, а мэр, полагая, что дело минувших лет о краже золота на строительстве железной дороги связано с убийством профессора Эдуарда Ефименко, вникнет  в суть  документов 1886 года

 

                                                           Из дневника мэра.

 

 

      Во второй половине XIX века начался бум строительства железных дорог: в Америке, Европе, Российской Империи, в прочих странах и континентах. Виной сему было изобретение паровозов.

      Нынешней молодежи, которая родилась в ХХI веке, едва ли придется по душе дитя прошлого столетия: оно огромных размеров с колесами, иной раз, в человеческий рост и более, горластое, исторгающее дымовую завесу с запахом серы. Однако детишкам ХХ века, которые видели паровозы и совершали поездки из Владивостока во Львов, через западную Сибирь, Закарпатье и любовались природными красотами просторов, подернутых сизым дымом паровоза, в высшей мере восхищены паровозами. Я бы сказал,  они боготворят эти фантастические выдумывания.

     Да простит меня читатель, если совершу небольшой экскурс в былое важных изобретений.

       Первый паровоз сконструировал англичанин Стефенсон еще в 1837 году. В том же году англичанин доставил свое изобретение в Россию, на Царскосельскую железную дорогу, дабы порадовать царя Александра II и императорский двор.

      Российский паровоз, построенный братьями Черепановыми на четыре года ранее, не был запатентован, посему о нем русские инженеры забыли, а англичане вообразили, что создали первыми самодвижущейся локомотив.

       Но вернусь к строительному буму железных дорог в нашу державу.

   Железные дороги, оцепившие города Украины, обязали перераспределить человеческие ресурсы и отправить селян на поиски лучшей доли в города. Если население Киев до появления железнодорожного транспорта было чуть больше 120 тысяч человек, это было в 1874т году, то в 1913 году в Киеве проживало уже более полумиллиона жителей. В предместьях Киева в 1874 году бытовало 8 тысяч человек, а в 1913 году население увеличилось до 70 тысяч человек.

      Создание талантливыми инженерами железнодорожного пути проложили новые торговые дороги, подобные тем, которые некогда сотворили великие путешественниками, дабы просветить народы мудростью. Великий Шелковый путь, существовавший почти две тысячи лет, связывал Западную Европу и Китай, доказал, что торговля ― это двигатель прогресса.

    Практичные купцы в прошлые времена, а нынешние годы, капиталисты-прагматики, обустраивали дороги. Так появился в 1886 году полустанок Жуляны.

       Читателю поясню: полустанок – это разъезд для поездов на одноколейной желез- ной дороге.  Появились рабочие: стрелочники, почтальоны, а через некоторое время на сей земле вырос город Вишневый.

    Однако следует вернуться к истоку романа «Долина Гнева» и  о странных обстоятельствах убийства доктора исторических наук Эдуарда Ефименко.

     

       На сей день Дикин имел три косвенных доказательства о хищении золота: одно,― копию допроса директора главной подрядной строительной организацией, Ганса Бейтлера. Второе: факт прокладки железной дороги в нарушении генплана по болотистой, малоподходящей для строительства дороги  местности. Третье: в отчете о хищении золота была указана поддельная цифра: один миллион рублей, а не 588.885 тысяч рублей золотом.

    Что  узнал Дикин из биографии Олифирко. Тимофей уроженец Севастополя. Явился  он на свет в 1872 году. Когда ему исполнилось шесть лет, его родители погибли. Ребенок переселился в Киев и стал жить у тети Оксаны, и дяди Степы. Долгое время он не знал, отчего у него  нет родителей, как у других детей. Порой он вспоминал маму и папу и отчий дом на берегу моря, и бухту, в которой стояли на рейде  военные корабли.

     Иногда малыш видел удивительную картину: отца в форме офицера Российского Императорского флота и маму в белом платье: они протягивали к нему руки, а он бежал им навстречу. Это видение приходило не раз, и мальчик пытался рассмотреть лица родителей, но тщетно. Не лица, а белые пятна зрел он. Часто виделось ему, как он, его тетя и дядя, едут на поезде, а Тимофей смотрит в окно. За окном, перегоняя друг друга, бегут деревья, а он хохочет. На восьмой день рождения тетя подарила мальчику фотографию родителей со словами: «Это, Тимка, твоя мама  и твой папа. Ты их, наверное, не помнишь? Теперь они живут на небесах».

      Мальчик взял из рук у тети фотоснимок и спросил: «Тетя Оксана, а скоро  мама и папа вернутся домой с небес»?

      Тетя и Тимофей долго плакали навзрыд.

     Дядя Тимофея был начальником железнодорожного вокзала, и по сей  причине мальчика  нацелили направить на учебу в  Паровозное училище. Так или иначе, судьба забросила Тимофея на  полустанок Жуляны, где он определился на службу в почтовое ведомство на почтовый вагон.*

      В 1911 году Тимофей обручился со Светланой фон Штольпе, обрусевшей немке. Молодой семье удалось купить небольшой дом в поселке. Через некоторое время  в семье Олифирко родилось  четыре дочери: Ганда, (Ганна)  Габи, Грета и Алиса.

      «Итак, из этого следует, Илья,― пробормотал Дикин, ― если верить документам, то Ганне  ровно сто лет,  а если верить своим глазам, физия бабушки выглядит на 75,  но походка и стать дамочки ― на сорок. Если верить своим ушам, речь женщины благозвучна, голос чист, без старческой хрипоты.

 

      Однако на три тысячи женщин семидесятилетнего возраста найдется особа, кото- рая выглядит, как сорокалетняя.

       Внезапно из архива МО,*выскользнула фотография: на снимке молодой человек лет двадцати девяти, флотский  офицер, и девица лет двадцати пяти, мальчик лет пяти.

     «Тимофей с родителями», ― подумал Дикин и глянул на снимок с тыльной стороны. В самом деле, фото подписано: Севастополь, 13.04. 1877. Олифирко Карл с любимой супругой Элизабет и сыном Тимофеем.

      Венцом письменного сообщения строка, написанная детским почерком:Tausend kusse send`ich dir, mein lieber bruder, Hans.** 13.04.1880. Ганс, мне сегодня восемь лет. Твой брат Тимофей.

      Он снова глянул на снимок: Олифирко Карл, капитан-лейтенант императорского флота России, одной рукой обнимал за плечи молодую женщину, другой рукой теснил голову сынишке. Дама в светлом платье, шею обвивала косынка, вышитая тирольской строчкой синего колера, на голове соломенная шляпка, украшенная голубыми бантами, на Тимофее  матроска и белые шорты, а в руках модель паровоза.

    

  

    

     ― Тут есть о чем подумать, ― пробормотал Илья Валерьевич, отринув взор от зерцала, ― не случайно досье на Карла Олифирко хранилось в архивах российского флота и КГБ?  Не случайно Тимофей Олифирко женился на немке Светлане фон Штольпе,  ― с этими словами Дикин поднялся с кресла, заложив руки за спину, стал вымерять шагами кабинет, ―  впрочем, во времена Российской империи немец был обыкновением во флоте.

      Поток противоречивых мыслей был прерван телефонным звонком.

   ― Илья Валерьевич, дорогой, звоню из Минска. На сайте «Происшествия» появилось сообщение об Арнольде Шмакове, ― услышал Дикин  взволнованный голос Эрики.

     ― Что он натворил?

     ― Его ограбили.

     ― Что там, читай.

      «Случай. В городе Т. у центральных ворот Петропавловской церкви ранним утром был обнаружен автомобиль, а в автомобиле мужчина с легким ножевым ранением, некто Шмаков Арнольд. Гость прибыл в наш город в командировку. Преступники похитили у жертвы деньги, водительские права и 10 томов репринтное издание мистического роман 1866 года, княгини Зинаиды Волконской: «Приключения гусара Андрея Симонова», и  подписку газет «Киевский телеграф» за 1888 год.

      ― Илья, вы читали  роман  княгини Зинаиды Волконской?

    ― Читал, ― отозвался мэр. ―  В 90-х годах роман покорил  неискушенных в мистике  украинцев.

      ― А вы помните содержание романа?

      ― Роман о любви русского офицере, польской графини, и сотника войска польско- го, украинца  Гощиньского; события происходят в 1826 году на Украине.

      ― А вы забыли о  поиске клада Гощиньского Симоновым и Потоцкой.

      ― Ты считаешь, что фантастический роман близок к историческим фактам? Таких романов, Эрика, пруд-пруди. Типаж: бунт, грабежи, обогащение ватажников, конец ватажников на плахе и поиски награбленного злата, серебра  в  лесах и болотах. Недавно по телевидению рассказывали о сокровищах  сотника Ивана Гонты, ― тут Дикин возвысил голос и продолжил, ― Эрика, если  хочешь помочь в поисках убийцы отца, забудь о флигель-адъютанте Семенове. Однако есть ли у тебя иные известия?

     ― Я отыскала в письмах отца адрес моей бабушки, Светланы фон Штольпе,  матери Ганны, Габи и моей мамы, и Алисы. Я подумала, что в местечке все еще помнят немецкую семью  учителей Штольпе. Предки жили в местечке Т. на улице Столыпина 23, теперь улица называется именем Шевченко, номер тот же.

     Я  уже в городке и наблюдаю за усадьбой  на улице Шевченко 23; живут там какие-то люди, может, мои родственники?  Илья, приезжайте завтра.  Я буду в гостинице «Тикич». В номере 23.

      ― Ну, что же, неплохой результат. Завтра утром выезжаю. До встречи.

     

 

     Глава 9, в которой Дикин  отправится  в город  Тальное, дабы узнать правду о Ганне Олифирко

            

                                                          Из дневника Дикина.

 

      Т.  ― это один из тех городков, каких немало на  Украине. Местечко славно тем, что когда-то жители служили в гайдамацком воинстве, теснили поляков и изгоняли со своих земель, сражались и с российским войском.

     Ушли поляки, оставив в Т. знаме­нитый мост, перекинувшийся через речку Тикич, ушли русские, подарив обывателям бронзовое изваяние товарища Ленина. Теперь местечко на вольных хлебах. Да здравствует капитализм!

 

     Я  прибыл в местечко ночью и без труда отыскал гостиницу. Осведомился у служащего,  прибывает ли в отеле Ефименко Эрика. Получив утвердительный ответ, отправился  в свой номер, лег на диван и тут же уснул. Пробудился ближе к полудню, ибо в комнате появилась Эрика.

     ― Вот вы и размежили глаза, ― проговорила она, ласково улыбнувшись, ―  сегодня у нас интересный и очень важный день: день рассекречива­ния тайны Ганны Олифирко.

     В ее движениях, взглядах, в звуках голоса, сказы­валось нетерпение, твердая решимость что придало  ей необычное очарование воинствующей амазонки.

      В два пополудни мы выбрались из отеля, меньше, чем за полчаса добрались до улицы Шевченко, где должна была проживать Ганна Олифирко.

     ― Любопытство гложет меня сверх меры,― остановив автомобиль, проговорила Эрика. ― Право, я не знаю, что сказать бабуле, когда увижу ее. Она меня не приглашала в гости.

     ― И ты не звала  её, когда она объявилась пред тобой, ― возразил я. ― Клин вышибают клином.

      ― Что ей сказать?

      ― Первой спросит тебя старуха; дескать, как ты меня нашла? И потом, делай так, как делают мудрые евреи: отвечай вопросом на вопрос и разговор завяжется.

    

       Вот и усадьба по улице Шевченко № 23.   

     В глаза бросился величественный раскидистый дуб, который огромной кроной пленил бревенчатый двухэтажный дом, позеленевший ото мха. Солнечный свет не проникал сквозь листву дерева, не достигал и стен дома, не освещал окон. Мне подумалось, что сам Мрак поселился в хоромах. Но тут высмотрел у окна, забранного в решетку, совсем крохотный палисадник, украшенный оранжевыми календулами. В зеленоватом рассеянном свете и, вдруг обрушившихся солнечных лучей, палисадник запылал, как костер. От пламени его глаза мои прозрели: я заметил во дворе кур, уток, гусей, низенький хлев, в котором хрюкал кабанчик. Пришло на ум, что я очевидец великой мистификации, ведь Ганна Олифирко имела автомобиль в четверть миллионов  долларов, недвижимость, счет в банке? Зачем ей эта халупа? Может быть, халупа, это какое-то маразмическое баловство старухи?

      ― Хозяйка усадьбы есть? ― выкрикнул я и  решительно постучал кулаком по забору.

      В доме раздался лай, на пороге появилась пожилая женщина, а следом за ней низкорослый пёс неизвестной породы.

     ― Во-первых, теперь этот дом не частная усадьба, а краеведческий музей, во-вторых,  сегодня музей не работает, в-третьих,  здесь я милостыню не подаю христарадником, ― сообщила она,― приходите к Петропавловской церкви  через два часа и я вас одарю  копейкой.

       Эта женщина не Ганна Олифирко.  

     Впрочем, для меня не было открытием, что старики кажутся молодым особам «типами на одно лицо», скажем, как китайцы или корейцы. В  детстве я оказался с родителями в Китае и скажу, что оказавшись однажды наедине с китаёзами, я  закатил великую истерику, ибо испугался единообразия физиономий. Но тут вспомнил, что Тимофей Олифирко переписывался с родственниками из Германии на немецком языке; конечно, дочурки знали родной язык.

      ― Madam, sie gut aus? *― выговорил я.

      ― Вы, молодой человек, можете  словом растопить и лед, ― отозвалась женщина. ― Неужели я все еще хорошенькая?

      

      Чтобы не отвечать на её вопрос, я спросил: «Наверное, у вас, фрау, и фамилия немецкая»?

      ―  Как вы угадали? ― всплеснув руками, выговорила старушка. ―  В самом деле, моя фамилия Олферт.

      ―  Олферт, необычная фамилия для наших краев, ― заметил я, улыбнувшись.

      ―  Вас я удивлю, ― не ответив на мой вопрос,  сказала женщина, ― но в городке живет тьма народа с такой фамилией. Только по-украински она звучит иначе: Олифирко.

     Меня сразило волнение чудесного доказательства: олферты и олифирко ― одна семья.

       Круг, подозреваемых лиц, умертвивших Эдуарда сузился.

     ― Известная фамилия, ― повторила старая фрау и засияла вовсю, и ее глаза заблестели на высохшем лице.

       Когда прошел первый порыв радости, спросил у неё: «Фрау, где-то тут живет Ган- на Олифирко?

      ― По улице живет с десяток  Олифирко Ганн.

      Я улыбнулся Эрике, она покачала головой

      ― Мы ищем усадьбу Ганны Олифирко, ― сказал я, ― в которой,..

      ― В которой доктор наук Ефименко, ― перебила меня старуха, ― писал историю киевской  губернии.

      ― Не отрицаю, ― откликнулся я. ―  Браво! Не ожидал, что вы так прозорливы.

    ― Я не знаю, кто вы, ― сказала  женщина,― по манере  держать себя; вы интеллигентный человек. Но, ― возвысила  она тон, оценив меня  сверлящим взором с ног до головы,  ― в вашей спутнице я признала Эрику, дочь Эдуарда. Она копия матери, несчастной  Гретэль. Эрика, внученька, подойди ко мне, ― и с этими словами старуха мелкими шашками направилась к девушке. ― Ты была у нас, когда тебе было три года. Ты помнишь,  как я называла тебя в детстве?

   ― Помню, бабушка Габа, ― отозвалась девушка, ― ты называла меня Жемчуженкой Гретэль.

      ― Сиротинка ты, моя, ― вскричала Габа и слезы ручьем полились по ее щекам.

      ― Бабушка!  

      Эрика в неистовстве кинулась к старушке, женщины обнялись и зарыдали во весь голос. Приблизилась к дамам собака, стала носом теснить и старушку и  Эрику, поскуливая.

      Я наблюдал за сей сценой. И Эрика, и её  бабушка Габа излучали отраду и счастье. Мне привиделось, как лучи радости  коснулись моей плоти, проникли в мою душу и сердце. Недавняя мысль о том, что фрау Габа могла быть недругом Эрики, показалась мне дурной.

     ― Пойдемте, гости, в мой садик, ―  сказала старушка и, взяв за руку Эрику, увлекла за собой.

      Мы оказались у палисадника. Под сенью плюща, соединившегося с ветвями дуба, теснилась скамейка.

      ― Я сразу узнала тебя, а из твоих уст полился голос твоей мамы. Я поняла: ты ищешь Ганну, мою сестру, умершую десять лет тому. Я смекнула, что Эдуард скрыл от тебя час её смерти, ведь твой отец и Ганна не были дружны.

    

      Когда мы расположились на лавках, Габа прибавила: «Вы, молодой человек, не случайный друг Эрики и не простой человек. Мне почудилось или нет, что вам небезразлична судьба моей внучки. А теперь скажите, гости, ― обведя меня и Эрику пристальным взглядом, ― зачем вам понадобилась Ганна, которая умерла  десять лет тому назад? Эрика ответь мне.

      ― Бабушка, а ты, что думаешь об этом?

      Эрика решила отвечать вопросом, на вопрос, как советовал я.

      ― Ты, внучка, пошла не в отца,  не в мать, а в прохожего молодца. Ты не проста, ― ответила старушка и сделалась пунцовой. Вот она кинула  взор на меня, в нем упрек, дескать, этот молодец я и есть.

      ― Габа, ― громко  произнес я,― Ганну  мы видели живой неделю тому в городе Вишневом, хотя вы утверждаете, что она умерла десять лет назад. Откровенно говоря, в этом доме мы рассчитывали увидеть Ганну, а не Габу. Зачем мы  ее искали?  Отвечаю: Женщина, которая представилась Ганной Олифирко, интересовалась убийством Ефименко.  Как мы вас нашли? Эрика знала  улицу Шевченко №23 с раннего детства.

      ― Простите, молодой человек, мне неизвестно ваше имя. Вы хотите знать, жива она или нет? Её могилу можно найти на городском кладбище, это раз. Второе: О каком убийстве Эдуарда вы говорите? Вы говорите о моем племяннике? ― лицо старушки, словно кто-то посыпал пеплом, она громко всхлипнула, понурив голову, зарыдала во весь голос.

      ― Бабушка, ― вскричала Эрика и, обняв Габу, поцеловала ее в чело; еще миг и женщины зарыдала разом. Но вот стенания перешли в жалобный стон, потом вовсе затихли.

      ― Я хочу знать, кто убил Эдуарда? И мне кажется,  ― подняв голову, сказала Габа, ―  я могла видеть убийц? Недавно появился тип с поддельным документом сотрудника государственного архива; у меня глаз на фальшивки наметан, ―  двадцать лет я служила в  архиве.

      ―  Фамилию  не запомнили?

      ―  Не то Шпаков, не то Шпагин, имя Арнольд.

      ―  Может, Шмаков?

    ― Шмаков! ― вскричала  Олифирко. ― Тип  безликий, женоподобный. Мне подумалось, что субъект гермафродит; впрочем, он покрыт волосами с головы до ног, а борода по пояс.

      ― На Шмакова, фрау, визитер мало похож; хотя борода и прочее может быть для маскировки. А чем интересовался в краеведческом музее архивариус?

    ― Журналистскими очерками ни то 1886, ни то 1888 года о строительстве железнодорожной ветки от станции Пост-Волынского до Фастова, ― ответила женщина. ― Материал печатался в газете «Киевский телеграф

     Для моей семьи история строительства чугунки была бесценна: у папы была особая любовь и к паровозам, и к поездам.  И мы, дети, собирали фотографии, вырезки из газет, молву, споры, сплетни о великом прогрессивном деянии, делали записи в семейный журнал. Мы с папой создали настоящий музей. Гордостью музея, и радостью отца, была форма первого российского почтаря, изошедшая из прошлых времен: зипун лазурный, шапка вишневого цвета, кушак,  кафтан полусуконный лазурный и кортик флотского образца.

      ― Почтарь, дети,― любил говорить папа, ― субъект не гражданский,  а воен- ный,  об этом  свидетельствует флотский кортик и форменный мундир.

     Однако самым чудесным экспонатом в музее была модель железной дороги с двумя паровозами и вагонами, пассажирскими и товарными. Отнюдь любимой игрушкой детей был почтовый вагон, в котором работал почтальоном папа, ― тут она умокла, ибо раздался перезвон церковных колоколов. ― Надеюсь, что вы не будете огорчены музеем, ― произнесла Габа, возвысив голос, указав рукой на храм. ― Извините, но мне пора идти в храм божий. Я служу при нашем Господе Боге. Знаете ли, пою в  церковном хоре, прибираюсь при иконостасе.  Еще раз извините, ― с этими словами женщина с проворностью юной девицы поднялась со скамейки, ― сегодня праздник Великомученицы Евстафии Плакиды, вернусь ровно в полночь.  Если хотите, то можете дождаться меня дома: осмотрите музей, это на первом этаже; захотите отдохнуть― на антресолях комнаты для гостей. Не хотите, ― приходите утром. Я вам помогу отыскать убийцу Эдуарда, врагов семьи Олифирко, мои дорогие, ― заключила бабушка Габа, окинув нас взглядом сердечного участия.

     ― А ведь, молодой человек, Эрика истинная красавица, как и ее предки, ― прибавила старуха, сопроводив слова жестом восторга.

      ― Это  именно так, Габа Тимофеевна, ― откликнулся я, ― она вашей породы и глаза, и все прочее.

      Дамы обменялись взорами, коротко глянули на меня и бросились друг к другу в объятья  с радостным смехом.

 

      Мы проводили Габу до лестничного марша, ведущего к церкви, возвышающейся  на взлобке холма. Решительным шагом она стала подниматься на гору, как истинная молодица.

    

      Вошли в музей. В глаза бросилась модель железной дороги: она опоясывала треть зала. Высмотрел станцию Пост-Волынский. На рельсах стоит паровоз с четверкой товарных вагонов. Наблюдаю полустанок «Жуляны». На разъезде поезд с пассажирскими вагонами. Вижу тупиковый путь: здесь затаился почтовый вагон. У вагона теснится группа жителей поста «Жуляны». Заметил бревенчатый сруб: настоящий вокзал.

      ― Я слышала от отца, Илья  Валерьевич, что музей  города Вишневого поставили дедушка Тимофей и мой папа, ― известила Эрика и её щеки покрылись румянцем.

     Девушка была исключительно хороша собою, и я замер от восхищения. Когда наши взоры встретились, она лукаво улыбнулась мне со словами: «Мне  у родных, так хорошо и уютно»!

      ― Тут много интересного, девочка: начну изучать газетные материалы газет той эпохи.

       ― А я, Илья, займусь обедом, ― с этими словами девушка скрылась с глаз долой.

     Я взял  газету «Киевский телеграф» 12 декабря 1886 года, выискал рубрику: «Экономика и Прогресс», прочел заметку: «Ошибки строителей железнодорожной ветки «Пост-Волынский-Фастов».

      «Компания акционерного товарищества, возглавляемая господином Бейтлером, не надеясь на значительную рентабельность железнодорожной ветки «Пост Волынский-Фастов», уложила на грунт дешевые рельсы. Правление компании, очевидно, рассчитывали эксплуатировать устаревшие маломощные паровозы и вагоны, видавшие виды. Рабочий пробег по дороге поезда привел к досадной аварии».

      Я перелистал несколько страниц газеты и прочел: «Компания господина Бейтлера решительно отринула требования городской власти увеличить расходы на строительство железной дороги. Слово о пассажирских вагонах заводчика Старицкого: давно известно, что допотопные вагоны пана Старицкого громыхают так, что хочется  кричать «караул, спасайся, кто может»! К тому же в вагонах летом душно до смерти, зимой, как говорят киевляне, «бьет жаркий колотун», и  сапоги примерзают к полу вагона. Благо, что  владельцы кампании придумали посыпать пол соломой, отчего сапоги остаются при вас». Должно властям запретить сии «детища доисторических времен, называемых динозаврами. Не пора ли Министерству отобрать у господина Бейтлера лицензию на строительства дороги и передать дело более толковым строителям?

    Но ходят слухи, что господин Карл фон Бейтлер готов  изменить план строительства железной дороги, сократив путь на три километра, а это позволит войти в смету расходов».

      «Где-то здесь, между строчек живет правдивая информация о причине финансо- вых издержек на строительстве дороги, ― подумал я, ― возможно, миллион рублей золотом был похищен грабителями, а, возможно, присвоен проходимцами».

     Когда я решил повторно изучить протокол допроса господина фон Бейтеля линейной полицией, в мою комнату без стука вошла Эрика. Лик ее был бледен, как саван.

      ― Илья, бабушка давно спит, а кто-то возится и на первом этаже, и во дворе.

      ―  Сейчас иду!

      ― Илья, кто-то ломится в наш дом.

     Я припал к окну: действительно,  какой-то тип стоит у калитки и пытается открыть замок. Калитка отворилась. У него в руках металлический прут. На цыпочках визитер направился к дому, было фактом, что он ворваться в коттедж.

      ― Нежданный гость хуже татарина,  Эрика,― заметил я, ― спущусь на первый этаж, встречу ночного гостя.

      ― Я пойду с вами, дядя Илья, вероятно, он не один, может статься, кто-нибудь прячется под домом?

     Я приложил палец к губам, дескать, следует молчать, отворил дверь комнаты, в сумерках  зала различил силуэт человека ничтожного роста. Воришка приближался к парадной двери музея. Замысел у коротышки был очевиден: он нацелился впустить в музей товарища по ремеслу. Раздался стук в дверь, послышался голос: «Отворяй, шкет, только тихо, если пса разбудишь, замочу»!

      ― Пес стар и спит без задних лап. Я отворю двери, кент, но сначала кайфану,― откликнулся коротышка и с этими словами высек огонь из зажигалки. Огонь бросил трепетный блик на лицо вора; малый был в маске.

       «Коротышка в маске, ― это неспроста, у воров серьёзные планы»,  ― подумал я. 

      В три прыжка достиг малого, он в ужасе глянул на меня и открыл рот, и когда выкрикнул «полундра», обрушил на его голову кулак: короткий пал ничком, не прибавив и звука. Я сапогом отворил парадную дверь.

      Визитер отпрянул от меня с позорным криком  «етит его душу». Даже при свете Луны было заметно, что он смертельно побледнел.

     ― Ты кто, ― придя в себя, спросил он, хватив прутом по стволу дерева, ― сторож? Повторяю, мужик, кто ты? ― спросил  малый и снова хватил прутом по дереву.

     ― Нелеп ты, козел, с этой железной вещичкой в руках, ― произнес громко я, рассчитывая доброй аллегорией возбудить противника. И, действительно, «громила» сломя голов кинулся на меня, вознеся над собою страшную палицу. Я ушел от удара. Металл коснулся каменной стены. Малый издал пронзительный крик и выпустил прут, и затанцевал, что называется брейк-танец. Он плохо знал закон физики: «Действие равно противодействию. Каменная стена лягнула глупца».

     Драка, это суета сует, чаще какая-то неразбериха. Точным ударом кулака я сбил вора с ног, лягнул пару раз башмаком в бок. Не боец противник, а настоящая слякоть. Без ложной скромности скажу, что всегда получал от драк истинное удовольствие, поскольку был решителен и умел в этом ремесле.

     ― Полундра, люди добрые, тут облава! Тут свора ментов, ― раздалось за моей спиной.

      Я оборотился. Из музея выскочил коротышка, следом за ним Эрика с двустволкой в руках. Раздался выстрел. Ночные грабители растворились во  мгле, однако скоро из-за забора донеслось до нас:

      ― Мы с вами, фраера, еще посчитаемся.

       Эрика выстрелила по калитке. Бандиты скрылись с глаз долой.

     ― Илья, нужно успокоить бабушку; она неважно видит, но хорошо слышит, ведь драка здесь была знатная.

    

     Мы нашли Габу с петлей на шее. Удавка была закреплена на крюке потолка. Тело несчастной женщины, было обезображено кровоточащими ранами, лицо ― сплошное кровяное пятно.

      ― Пытали, изверги, потом повесели, ― вслух подумал я.

      Ноги Габы  были согнуты в коленях и касались кушетки.

    Надрывный сухой кашель ошеломил Дикина и Эрику. Они устремили глаза на старуху. Она размежила веки, попыталась составить улыбку, но получилась зловещая усмешка.

     ― Кстати о мертвяках, ― хриплым голосом сказала Габа, ― особенно это касается Эрики. А вы, Илья, снимите с меня  удавку, я хочу полежать.  Спасибо, ― выговорила Габа, когда я уложил ее на диван, ―Я не совсем мертвая, точнее совсем не мертвая. Когда изверг натешился пытками, он набросил мне на шею петлю и подтянул к потолку. Кровопийца был  на мое счастье окаянным трусом и не глядел на висельника, а я сумела устоять на диване, ― с этими словами Габа попыталась подняться с ложа, но Дикин жестом велел ей опуститься на кушетку.

     ― Я не ведаю, как дразнят мучителя, но уверена, что он ликом похож на мою младшую сестру, Алису-горбунью. Бандит ликом повторил Алису в молодости,―  с этими словами Габа велела жестом  подать ей сигарету и зажигалку. Закурила и продолжила рассказ: «Несчастная Алиса позднорожденный ребенок. Она была так уродлива телом, что родители отдали ее на воспитание в интернат для неполноценных детей. В дореволюционное время мы иногда видели Алису, но все исподтишка. При большевиках пути разошлись навсегда. Большевики не церемонились с калеками, все больше и больше сгоняли в лагеря для неполноценных и сживали там уродцев со света. Мы не забывали бедную сестру, нередко вспоминали, предметом разговора всегда было Алисино невероятной красоты личико, ― старушка вдруг умолкла, нервные спазмы поразили ее горло; на глаза навернулись слезы. Она впала в тревожное забытье, из которого я не пытался старуху вывести. Внезапно фрау схватила руку Эрики и сжала ее с конвульсивной силой. Эрика ответила пожатием на пожатие.

     ― Мы, Эрика, любили  Алису от всей души и без корысти. Когда мы повзрослели стали искать её. Мы сочиняли письма  и просили  Власти разыскать сестрицу, но нас уведомили, что она умерла, голубушка, ― тут старуха снова пресекла откровение, тяжело вздохнула, окинула нас долгим взглядом: «Сегодня в дом ворвался грабитель, и я увидела точную копию лица Алисы.  Это проклятье, посланное богом за то, что мы предали сестру. И дали ее убить.

     ― Вот так, история, бабушка Габа, ― прошептала Эрика, ― значит и Богомазов, и Шмаков не солгали мне: они мои кузены? Мы у них на крючке? Так или сяк,  они  по моим следам добрались до вас бабушка?! А, может,  это не они, а двойники?

    ― Не двойники грабители и не родственники, а бандиты, ― возразил я, ― мне известно, что внучата Ганны Олифирко ростом не более 160 сантиметров, можно сказать, щуплые, а один из этих парней почти два метра, второй толст, как бочка. Однако, дамы, с минуты на минуту прибудет скорая помощь. Вам, Габа, нужен покой и уход. Когда наберетесь сил, отправитесь с Эрикой в спокойные края до лучших времен. Такой будет приказ. Но скажите, что бандита интересовало в музее?

     ― Не помню? Я забылась от страха. Потом кулаком, бандит, отшиб у меня память. Когда пришла в себя: рядом стояли вы.

    ― Последнее, Габа; не нашли вы сходства ночных бандитов с посетителем, который называл себя архивариусом?

      ― Нет! ― ответила старуха.

     «Похоже, что золотом с поезда № 1346 заинтересовались и серьезные люди», ― подумал я .

     Вспомнил газету «Киевский телеграф». Благо, что я оставил ее в своем номере гостиницы, вспомнил статью: «Был ли ограблен почтовый поезд цыганами или был ограблен служащими железнодорожной компании». Вспомнил: статья испещрена пометками профессора Ефименко.

     Мне стало ясно, что кто-то, кроме семейки Олифирко, следят за Эрикой. Более того, ночная битва ночью доказала, что неизвестные типы  готовы к решительным мерам. Но и порадовал меня факт, что  и Олифирко, и Некто,  нацелилась на поиски сокровищ графа Семенова Андрея, опираясь на мистический роман княгини Волконской. Я был рад, что блеф о сокровищах графа Семенова преподнесла  нашим недругам  милая Эрика.

      Допустимо, что теперь наши дороги разойдутся.

    ― Молодой человек имени, которого я не знаю,― произнесла старуха,― вы сообщили, что встречались с моей сестрой пару недель тому назад. Это утверждает, что вы человек не случайный в этих досадных происшествиях, вы знаете, что делаете и как делать. Уверена, что у вас нашелся способ сделать несколько снимков моих родственников? Очень хочу взглянуть на Алису.

     ― Габа Тимофеевна, меня зовут Ильей.   Вы задали хороший вопрос о способе фотографирования. Есть у меня  фотографии, ― с этими словами я протянул ей смартфон.

      Некоторое время Габа разглядывала снимки, наконец, произнесла взволнованным голосом:    «Эта женщина моя сестра. Прошли годы, а я  узнала её».

      ― Куда же делось её уродство, фрау?

    ― Наверное,  в этом виновато  успешное лечение и опыт больной женщины выглядеть здоровой.

      ― Посмотрите, есть ли на фото парень, который пытался убить вас?

      ― Нет, этого парня  на  фото  нет,― ответила Габа и потупилась, но что я скажу об Алисе. Не знаю, как ей удалось сохранить молодость, но я очень рада за женщин, которые в пятьдесят лет выглядят, как тридцатилетние, ― выговорила она  неожиданно легкомысленным тоном, в котором сквозила досада, ― я бы тоже хотела бы очаровательной, дорогой юноша. Знаете ли, что у пятидесятилетних  женщин трудный возраст; возраст последних надежд встретить на исходе жизненной суеты не только последнюю любовь, но и настоящую, естественно с молодым человеком.

     ― Наверное, женщины и семьдесят лет жаждут любви, ― вдруг я услышал свой голос.

     Старуха усмехнулась и погрозила мне пальцем со словами: «Вы, Илюша, настоя- щий мужчина: у вас все в меру: и смелости и грубости, вполне простительной. Однако мы говорили о  бандите, который пытался меня прикончить. Он похож на Алису, как карикатура на оригинал. Согласны?

      Диалог был прерван появлением во дворе усадьбы скорой помощи. Выпрыгнули из машины врачи и галопом помчались к дверям коттеджа.

      ― Габа Тимофеевна, хочу вам задать вопрос: меня не очень удивило, что внуки Алисы Олифирко занимались воровством и грабежами; рано или поздно детишки властной и богатой леди попытали-полытали бы счастье на большой дорожке.  Меня озадачило обстоятельство:  Алиса объявила себя Ганной, умершей пятнадцать лет тому?

      ― Ответ прост, Илья. Итак, почему калека-Алиса обернулась Ганной? ― губы старухи дрогнули, на лике проявилась жалкая гримаса, которая Габе, наверное, представилась улыбкой, ибо  глаза улыбались.

       ― Господи, да простишь ты меня, ― вознеся руки над собою, произнесла она. ―  Несчастная Алиса, ― с этими словами она потупилась. ― Мы предали ее, оставив наедине со страшной судьбой. И я, и Ганна, и Гретхен, мы, три сестры. Я  думаю, что жалкое существование Алисы было неиссякаемым протестом против Ганны. Ганна, как старшая сестра, воспротивилась просьбе младших сестер забрать Алису из интерната. Мы все знали, что малышка души не чаяла в Ганне, красивой, справедливой и доброй. Кошмарный обман. Наверное, поэтому горемычная Алиса стала Ганной. В фантазиях она доказала себе, что превзошла в жизненной суете сестру.

       ― Когда она стала Ганной?

      ― Наверное, после смерти Ганны, ― ответила Габа, ― а может, и после гибели Эдика?

       ― В самом деле, Габа, фантастическая женщина ваша сестра: по моим подсчетам ей под семьдесят лет, а выглядит она, как Шэрон Стоун. Удивительно, но я не признал в ней горбунью и не разобрал заметного уродства. Задаю я себе, фрау Габа, вопрос, коим образом девочка-калека избавилась от страшной болезни, каким образом стала состоятельной женщиной?

      ― Это и я тоже хочу знать, ― откликнулась старуха, ― вероятно, бывают в мире  чудеса?

     В дом ворвались лекари. Решительным образом молодцы уложили бабушку в носилки и были таковы.

       

 

   

     Глава 10, в которой  Дикин,  продолжая  расследование преступления, обнаружит в краеведческом музее необыкновенный документ, который откроет некие тайны семьи Олифирко

 

                                                          Из  записок мэра.

  

    Как только медицинская экспедиция с Габой и Эрикой удалилась, я  решил продолжить изучение материалов о строительстве железной дороги в «Киевском телеграфе». Не то по божьему наитию, не то по иным причинам, я разверз сшивку газет на тринадцатой странице: сего числа и восьмого месяца родился мой друг Эдуард Ефименко. Между страницами газет лежала тетрадь. Обложка тетради озаглавлена: «Записки  Тимофея Олифирко, ученика Паровозного училища». Начата: 13.04.1885 год.

      Я открыл тетрадь. Со страницы, обозначенной 23, я углубился в чтение дневника.

    

     «Этот дневник о моей счастливой, но и горемычной жизни.

      Моя семья, тетя,  дядя  и я, жили около киевского железнодорожного вокзала. Дядя Степан был начальником станции, а тетя Оксана управляла столовой для поездных бригад. Я  любил своего добродушного огромного дядю и обожал тетушку, этакую крохотулю немного более, чем полтора метра, которую дядя называл  дюймовочкой.

    Многие мальчики нашего района  становились машинистами, кондукторами, кочегарами.   А я мечтал стать машинистом нового курьерского паровоза, который прозывали Николя: красавец зеленого колера с тремя огромными колесами красного цвета. Народ поговаривал, что паровоз пришелся по сердцу императору России Николаю II, и царь-батюшка. По сей причине острословы  назвали локомотив в честь царя: Николя.

      Император обязал губернатора киевской губернии доставить в Киев три паровоза из города Челябинска, дабы они возглавляли царский поезд при странствиях по Украине и Польше.

    Однажды мои родные купили мне трехколесный велосипед. Я перекрасил велосипед:  рулевое колесо в красный цвет, задние колеса в черный, а раму велосипеда в зеленый. Не было больше радости, как изображать паровоз, разводивший пары, давать свисток отправляться в путешествие по двору на глазах у мальчишек и девчонок.

    Когда ложился спать, я говорил тете Оксане: «Когда вырасту, пойду в Железнодорожное училище, стану машинистом паровоза или начальником станции, как дядя. Оксана крепко обнимала меня и смеялась и всегда возражала: «Не лучше ли, племянник, пойти учиться в коммерческое училище? Купечество никогда  не жаловалось на голод».

       Уверен, работа машиниста ― это сама  Романтика. Кто будет с этим спорить?

    Иным вечером я и тетя забирались на огромный кожаный диван, а Степан принимался рассказывать о ночных странствиях  на поезде в тумане, в дожде, в снежную бурю. А паровозил дядя в студенческие годы и в Сибири, и на Дальнем Востоке, по всей имперской России.

     Пред моими глазами появлялись, то болотные люди, соревнующиеся с поездом наперегонки, то крылатые чудища,  атакующие паровоз с жуткими криками, иные чудища, живущие в  дремучем лесу и в бездонных омутах.

      Мы с тетей дрожали и трепета, и восторга, но, в конце концов, смеялись до упада над страшилками Степана.

      Пора детства было  золотым временем моего земного бытия, земной любви. Жить было хорошо и вольготно.

 

       В 1886 года мне исполнялось четырнадцать лет, и я ступал на тропу отрочества. В канун нового года мы решили устроить гадание на парафине. Тетя выдала нам  с дядей по кружке с водой, вручила нам ложки с растопленным парафином и велела колдовское зелье опустит в воду. Дядя извлек из сосуда поделку, смахивающую Эйфелеву башню.

    ― Степана ждет повышение, ― выкрикнула тетя Оксана и мы разом стали хохотать.  

    Я вытащил из кружки  штукенцию: не дать, не взять, ― паровоз братьев Черепановых.

      ― Быть тебе, Тимка,  и железнодорожником, и машинистом паровоза, ― произнес дядя торжественным тоном и пожал мне руку.

    ― А я сейчас схожу в церковь, подам большую милостыню юродивому и произнесу: «рука дающего да не оскудеет» и богатство  будет нашим уделом, ― сказала Оксана.

 

      Мне и на ум не могло придти в те счастливые минуты, что новый год обрушит на нас невзгоду и казни египетские, а виновником наших бед станет моя тетя.

     Дядю как инженера срочно откомандировали в начале февраля в городок Фастов, дабы он возглавил группу надзора за строительством железной дороги от Поста-Волынского до станции Фастова и далее до Одессы. Причиной был указ царя Николая II: «Ускорить строительство дорог на территории Малороссии, Великороссии, а также на Дальнем Востоке и Сибири», поводом ― некачественное строительства дороги из-за нелицензионных поставок звеньев пути: рельсов, стрелочных переводов, креплений, шпал. Было предложено инженеру  Степану Матвиенко пересмотреть проект прокладки чугунки.

    Я гордился дядей, поскольку лестно было, что  инженеру Матвиенко оказал доверие сам император.

   

      В день отъезда дядя долго шептался с женой, а она раз за разом ударялась в слезы, крестилась, божилась. Я прислушивался к разговору и понял, что разлука супругов недолгая, поскольку Степан будет в Киеве каждую субботу, меня огорчало то, что тетушка сильно горюет.  

     Во двор вкатился конный экипаж с впряженной парой лошадей, и остановился посреди двора.

      ― Ваше благородие, Степан Степанович, на вокзале вас ждет курьерский поезд прямиком до Одессы, ― сняв картуз, сообщил извозчик,―  его превосходительство господин Бейтлер Карл Арнольдович просят вас поторопиться.

      ― Ну, мне пора, родные, ― чуть нахмурившись, сказал дядя и поцеловал в губы супругу, при этом хлопнув ниже спины.  ― Служба есть служба. Тима, ты теперь  глава семьи, будь на страже: береги  тетю, помогай ей в делах,  доглядывай за челядью,  а если что-то случится пакостное, свяжись со мной телеграфом. Все будет первый сорт! ― с этими словами Степан  вскарабкался на экипаж, проявив возрастную неловкость, и при этом сконфузился, однако устроившись на сидении, он развалился в углу пролетки, выпятил грудь. Заметил я на мундире ленточку ордена Святой Анны, подумалось, что дядя немного тщеславен.

     ― Племяш,  я буду весь в делах,  а тебе надо   поступать в Петербуржский Железнодорожный институт. Изучай науку! Станешь студентом, ― будешь и паровозником и инженером. Прощайте! ― и дядя взмахнул рукой,  а извозчик плетью,  заржали добрые кони, и пролетка выкатилась со двора. Я хотел пуститься вдогонку за экипажем, но вспомнил, что уже не мальчишка, а настоящий муж. Огляделся,  ― дворовые заседатели вовсю таращатся на меня. Я намерился присоединиться к обществу наблюдателей, но вдруг услышал: «Как на праздник отправился, старый  мерин»!   

      ― Вы о чем, дамы, тараторите? ― спросил я.

     Собрание женщин разом потупили взоры, однако на устах некоторых особ все еще блуждали улыбки. Внезапно  натолкнулся взором на тетушку. Ее глаза сказали, что мерином обозвала дядю именно она.

      ― Тетушка, зачем дядю обижать, он еще очень крепкий мужчина, сказал я.

     Оксана окинула меня взглядом полным  сердечного участия, но выговорила с едкой улыбкой: «Я, Тимошка, здоровая женщина, мне только тридцать восемь, мне  желанны женские радости, крепость мужского тела».

     При этом простодушном и ясном ответе тетушки я потупил взор, чтобы собраться мыслями, но тщетно.

    

      Когда-то тетю Оксану, я  и мой дядя, считали «представительницей божественного племени, спустившегося однажды на земную твердь». Сию аллегорию нам нашептал на ухо романист Майн Рид, почитатель  красивых белокурых женщин. Она была невысокого роста, стройная, как тополь, гибка, как лиана и длиннонога, как лань. Редкая нежность кожи, белорозовое лицо с нежным пушком на щеках, темно-карие глаза относили ее к прирожденным царицам.  

     Господь бог одарил меня талантом живописца: постигнув отроческую страсть к тете в юные годы, я принялся писать ее портреты во многих ракурсах. Однажды за работой  застал меня Степан. Признав моё творчество недурным, даже прелестным, он дал мне десять рублей со словами: «Мастер неплох, но на картинах обнаженных женщин не пиши, выпорю, хоть тебе и четырнадцать лет».

     Я понял, что дядя имеет в виду тетю Оксану. В самом деле,  я тайно написал тетю обнаженной такой, какой она была много лет тому назад.

     Ныне тетушка не потеряла привлекательности; немного пополнев, она не потеряла тонкие черты лица, чудесную стать.  

   ― Мы Тимофей, остались совсем одни, ―  неожиданно мягким голосом проговорила она, окинув меня теплым взором. 

     Тепло передалось мне. Глянул на тетю: она искренне страдает. Я понял, что дядя и тетя любят друг друга.

      ― Тетушка,  не огорчайся, дядя будет часто наезжать в Киев, Одесса недалеко? ― возразил я. ― Потом, я рядом? ― прибавил я, чтобы  успокоить ее.

   ― О, да, племянник, ― вскричала она,  словно воспрянув духом, однако ироническим тоном, ― ты стал главой семьи, а это главное в жизни мужчин. Что и говорить, тебе уже пятнадцатый год, почти настоящий…

     Не ожидая окончания фразы, которая выявит меня подростком, я поднялся  со скамейки,  сделал вид, что собрался уходить, но  произнес: «Тетя, ты такая красивая»!

      Наши взоры встретились, я почувствовал, как покраснел до корней волос, так как солгал, ведь мне хотелось лишь успокоить её.

      ― Неужели, ты влюбился в  собственную тетю, которой 38 лет? ―  спросила она с показным равнодушием, однако заметил, что глаза Оксаны сияют от восторга. ― Любовь,  говорят, Тимоша, огонь. Глянь на небо, скоро пойдет дождь и затушит пламя!

      ― Хочу заметить, Оксана Антоновна, что я не влюбился в вас, а просто люблю, как и положено родственнику, ― тут я  поднял глаза на небо.

      В самом деле, недавно на небе не гнездилось ни одного облака. Сейчас с востока дул холодный ветер, тянулись вереницей снежно-землистые тучи, мне почудилось, что теперь ударит град. Тепло отступало. Палисадники и дворовые полянки потускнели без солнечного света.

      ―  Мне пора домой, пока град не побил, ― сказала Оксана,― а ты охлади свою горячую кровь на свежем воздухе. Недавно  я купала тебя в ванночке,  пеленки меняла, а теперь ты  жеребец. Не гляди на меня, как  настоящий мужчина,― с этим тетя скрылась, точно её унесло ветром и подумалось мне, что в сей миг, она  хотела выглядеть двадцатилетней девушкой.

    Не забыл я время, когда в нашем доме появилась ванная комната. Тетушка, обнажившись, забиралась в ванну, и мы вдвоем предавались омовению. Однако десятилетний возраст  мальчика  уже не тот век, когда не интересуешься противоположным полом. Оксана заметила мой интерес к ее секретам и проговорила: «Это, Тимка, нехорошо».

      С той поры я перестал купаться с тетей.

     Это было давно. Теперь мне почти пятнадцать лет. Именно сегодня я  почувство- вал, что моя детская привязанность к тете погибает в чувственных фантазиях подростка. Я замкнулся в своей комнате. Открыл окно. За окном мир погружен во мрак, и только небо, очерченное поздней зарницей,  светилось, словно небесный фонарь, который дает мне прозрение. Я бросил взгляд на двери, разделявшие мою комнату и спальню тетушки. Мне кажется, что слышится мне ее сонное бормотание. Наверное, ей снятся страшные сны. Не помочь ли ей?

     Я постучал  в дверь.

     ― Входи, Тимошка, ― отозвалась тетя, ―  не спиться?

     ― Желаю  перечитать роман Герберта Уэллса «Человек-Невидимка».

    Тетя принялась искать искомый роман  на книжном стеллаже и  нагнулась. Мой взор упал на ее ножки, но более всего меня поразила плоть стройных ножек, не затканная чулками.

     ― Заглядываешь под юбку тети? ― Оксана тихо рассмеялась. ― Глупыш, тебе рано мечтать о женщинах, я сейчас тебя поцелую в чело, как в детстве.

    Тетя приблизилась ко мне, намерилась меня поцеловать в  чело, но руки мои, неподвластные моей воле, полонили  талию Оксаны. «Как приятно прижимать к себе женщину», ― подумал я. Но тут тетя вскричала: «Тимошка, что ты делаешь» и к этим словам прибавила  оплеуху.

    

     Вдруг раздался стук в дверь. Стук повторился.  Дверь открылась. На пороге зас- тыл Аркадий Моруков, товарищ моего дяди. Я оборотился на тетю; увидел её счастливое лицо, сияющие черным огнем глаза. Она перехватила мой взор со словами: «Племяш, делу время, а потехе час. Я молодая здоровая женщина и мне нужен крепкий мужчина. Прости  меня.  

       Взор Оксаны стал невидящим, я понял, что тетя уже забыла обо мне.

   

     Зимние каникулы закончились, и я отправился  на учебу в Кременчуг. Мне не забылись предательские происки тетушки, порой мне хотелось рассказать дяде о приключениях Оксаны, но я так и не решился.

     Тетя стала обо мне заботиться  пуще, оценив мое скромное молчание: она стала высылать  больше денег, чаще посылки, а в конце мая прибыла в Кременчуг с сообщением, что купила мне  мотоцикл.

      Обида на тетю растаяла. В самом деле, время раны лечит. Вскоре инцидент с тетей был вовсе забыт мною.

   Приближалась производственная практика по паровозному делу: вождение паровоза. Мой дядя отпросил у директора училища мою особу, дескать,  водить паровоз племянника  он научит  сам.

      Так или иначе, я взялся водить дядин поезд, а также и строить вместе со Степаном Матвиенко железнодорожную ветку «Пост Волынский - Фастов - Одесса».

     Мне стало казаться, что в нашей семейной жизни воцарились покой и радость: дядя и тетя любят друг друга, а я люблю дядю и тетю, но я ошибся.

   

     Поезд дядя возглавлял паровоз серии П-2, по кличке «Трубач», который изжил свой век, пассажирский вагон и три товарных. К паровозу были приписаны машинист и кочегар, но мы с дядей обходились без рабочих, к тому были  родственными душами: лихое ли дело разогнать паровоз до двухсот километров? Не последнее дело слушать стоны и стенания паровозика, какой кажется ожившим  чудищем.

       Иной раз, когда дядя желал предаться истинному отдохновению, мы отправлялись в путь по новой линии: Пост-Волынский-Фастов. Чугунка имела секрет. Среди болот был устроен полустанок Жулянский, вокруг которого прижились зайцы, кабаны, лоси, гнездились пернатые: гуси, утки, фазаны и иная прочесть. Охотились на  дичь лисицы, волки и иные звери. Полевали на звериный народ и мы.

     День ненастья, как я назвал 13 августа, начинался, как и иные воскресные дни. Мы  решили пострелять дичь на полустанке Жуляны. Экспедицию возглавил мой дядя, занявший место машиниста поезда, помощником машиниста стал Аркадий Моруков, дядин инженер и тетин друг, а кочегаром назначили меня.

     Когда прибыли на Жулянскую, мы поставили поезд на запасной путь, дядя и Аркадий, взяв ружья, отправились за добычей, а я  принялся поддерживать огонь в топке паровоза, подбрасывая уголь. Порой, дабы не скучать, я с помощью главного рычага, регулировал выход пара из котла, и паровоз издавал удивительные звуки: «чух-чух-чух». Настоящая сказка.

     Натешившись дышлами и тягами, управляющими паровозом, я вспомнил, что скоро появится товарный поезд из Киева. В самом деле, из далей болот донесся протяжный гудок паровоза. Я взял жезл, дабы пропустить поезд. То, что увидел я, ошеломило меня. Между рельсами бежал, высоко подпрыгивая, как иной заяц, Аркадий  Моруков, следом за ним мой дядя с палкой в руках.

       ―Держи, Тимоша, трахателя тетки!

     В шестнадцать лет я был  крепок, ловок, силен, ибо тратил немало времени на спортивную борьбу. Я перекрыл дорогу Аркаше, любовник тети, на миг окаменел, оглянулся. Дядя, помахивая палкой, и стал приближаться  к нему.   Как-то внезапно узрел за спиной дяди, приближающийся поезд. Раздался гудок паровоза. Мне на мгновенье представилась картина страшной гибели дяди и Аркаши. Я кинулся навстречу к противникам, надеясь согнать их  с пути. Дядя  погрозил мне рукой, а тот же момент достиг любовника своей жены и ударил Аркадия по голове кулаком. Еще миг ― еще один удар  по голове несчастного парня и он пал ничком  на железнодорожное полотно.  

      ― Долой, сынок, с пути, ― выкрикнул дядя.

     Я видел, как Степан покатился по насыпи,  как паровоз ударил Морукова, как паровоз потащил его за собой».

      В тот момент, когда я дочитывал эти строчки дневника Тимофея, во дворе звякну- ла сирена милицейской машины,  глянул в окно: во двор музея вошел капитан милиции.

 

 

 

     Глава 11, в которой Дикин и капитан милиции попытаются прояснить причины нападения бандитов на музейного работника

 

      ― Капитан Бурков Андрей Яковлевич! ― отрекомендовался офицер, осветив лицо широкой улыбкой. ― Оперативно-следственный отдел, ― прибавил капитан, оценив мою особу пронзительным взором. ― Сообщили по телефоны бдительные соседи Олифирко, что на музей якобы совершено нападение.  В курсе дела?

      ― Очень мало, ― отозвался я.

      ― Да кто может покуситься  на имущество старухи Габы? Наркоманы, возможно. Кстати о музыке, вы, понимаю, родственник старухи Габы? ― он подозрительным оком окинул  меня.

      ― Я друг внучки старушки Олифирко. Мы приехали к бабуле в гости.

    ― Если джип, который стоит у ворот усадьбы ваш, значит документы у вас в порядке, но их надо мне предъявить.

     Я кивнул, извлек из кармана водительские права и протянул офицеру; капитан жестом велел мне отправить документ в рубаху со словами: «Я, Илья, учился с тобой в Академии курсом ниже. Слышал, что ты талантлив в следственных делах. Раз судьба нас свела, изволь дать мне пару  добрых советов».

      ― Ты Бурков, ― вскричал я, сделав вид, что узнал его.― Кажется…ты…

      ― Я обожал играть в  спектаклях и всегда изображал Эркюля Пуаро.

      Мы пожали друг другу руки, а я проговорил: «Рассказывай, капитан, пока налью по стопке коньяка»!

    ― Не журился бы я о тумаках,  которые  отпускают бабушке  Габе соседи, скандалистка она, но сегодня утром в речной протоке, что напротив усадьбы Олифирко люди заметили труп мужчины.  Начинаю расследование. По данным в речке оказался некто Арнольд Шмаков, бежавший из больницы. Сейчас он, голубчик, лежит на берегу, ждет не дождется меня и медэксперта. Попал в лекарню, так как его пырнули ножом в бок. Выяснили: Шмаков вышел на прогулку из палаты, прошелся по больничному парку и его больше никто не видел. Кто прикончил парнишу, неведомо? ― на уста следователя легла скорбная улыбка. ―Надеюсь, пришлепнем убийц,―  капитан  дважды хлопнул в ладоши, ―  если ты поможешь?

      Этот жест всколыхнул  мою память. Предстал в моем воображении Эркюль Пуаро, которого  когда-то тщился изображать мой старинный товарищ, Бурков Андрей.

     ― Почему не помочь тебе, ― отозвался я, ― видно невооруженным глазом, дело общее. Речь  идет о Тимофее Олифирко, служившего на полустанке Жуляны начальником почтового отделения, и речь идет о железнодорожной ветке, «Пост-Волынский – Фастов», на которой случилось несколько не раскрытых криминальных преступлений. Тебе знакомо имя Тимофея Олифирко?

      ― Нет, но слышал, что отец старухи, был начальником на Юго-западной железной дороге. Фамилией папаши не интересовался. Получается, что Тимофей Олифирко отец  Габы?

      ― И еще трех дочерей: Ганди, на нашем языке Ганна, умерла 15 лет тому назад, Габы, которая здравствует и ныне, и Гретхен, которая почила при родах, родив будущего доктора наук Эдуарда Ефименко. Убийство Ефименко привело меня в твой городок, Андрей.

      ― Много загадок ты, Илья, объявил; попробую разгадать. Главный герой в этой рок-опере, труп Арнольда Шмакова. Он потомок Тимофея Олифирко, так?

       ― Так, ― сказал я.

       ― Ты прежде встречался с ним?

       ― Встречался.

       ― А теперь скажи мне, кто таков Арнольд Шмаков?

      ― Отвечу потом, Андрюша,  а теперь поехали на речку, хочется убедиться, что умерщвленный именно Арнольд Шмаков, ― ответил я.

       ― Идем пешком, Илья, тут недалеко до пляжа. Айда!

     Мы пересекли шоссе, спустились по узкой тропе к березовой роще, преодолев пролесок,  оказались у рукава реки.

    Берега протоки  охвачены  кустарником шиповника и обтянуты таволожкой. Настоящие заросли. Высмотрел раскидистый гречишник. Удивительно красивое местечко.

      Вспомнил о трупе, который притаился среди кущей, но тут забыл о нем. Любуюсь водоемом     Утреннее солнце, охваченное белесыми облаками, зависло над водяным простором подобно  фонарю. Свет небесного властителя, как ртуть, разлился по поверхности воды, подарив ей мутно-серый таинственный цвет. Мне казалось, что гладь водоема усыпана алмазами. Вот уж сказка из сказок?!

      ― А где, Андрей, тут пляж? Заросли кругом. Наверное, был еще при советской власти?

      Бурков кивнул со словами: «был да сплыл».

      Тут мои мысли  снова замыкаются  на трупе, коченевшем невдалеке.

      ― Эй, ментозавры, вы ищите свежего покойника? ― донесся до нас голос, и из кустов шиповника выбралась дамочка лет тридцати пяти. ― Покажем!  ― прибавила она, усевшись на корточки. ― Убиенный перед вашим носом; я его прикрыла ветками. Мало ли кому и что придет в голову, когда увидят мертвеца? ― с этими словами дама принялась разбирать горку еловых веток. ―  Вот и покойник, господа. Познакомьтесь, ― взор ее замкнулся на лежавшем ничком мертвеце: «По виду мертвец дурачком не был: джинсовая липья* в двести долларов, лопари,** в сто.

     

        

     Настоящий рок-н-ролл! Но кто по умней его пришил: удар по башке молотом и мальчик в дамках!

      ― Кто тебе, Марта, передал тело? ― спросил Бурков.

      ―Участковый инспектор Казаков велел мне досматривать покойника, как директо- ру городского пляжа, докуда за убиенным утопленником не приедут моргочане. Кстати: меня кличут Варварой Анатольевной, а не Мартой, босс.

    ― Варвара, кто тебе сказал, что мужчину убили ударом молотка по голове,― спросил я.

     ― I wanna rock-n-roll,* тут и дятел  отстукал бы телеграфом об этом, ментик, ― вскричала Варвара и окинула меня тем высокомерным взглядом, которым смерив человека с ног до головы, превращаешь его в нуль. ― Сам посмотри, начальник,― женщина перевернула тело на спину, ― на челе дырка в пятак, хоть  мозг выковыривай.

    У моих ног лежал труп Арнольда Шмакова. Я вздрогнул и потупился, чтобы собраться с мыслями. Откровенно говоря, надеялся, что убили не Арнольда. Сейчас стало очевидно, что Арнольд не мог принимать участие в грабеже музея и пытках Габы; он, судя по всему, был уже мертвым трое суток. Теперь я окончательно убедился, что имею дело с рискованным, и  решительным  врагом, лика   которого   по

   

сей день не видел, не знаю его возможностей. Трагические события последних дней отринули мою версию, что убийцами семьи Ефименко и Олифирко могут быть близкие родственники. 

     Я глянул на Арнольда. Колер лица и зубов слился в единый цвет, и на мгновенье почудилось, что у моих ног теснится упавшее гипсовое надгробие, а не умерщвленный человек.

    ― Красавец-мужчина, жаль, что мертвый, ― проговорила Варвара,― но мне чудится, что парень продолжает дышать. Не претворяется ли мертвец живым, господа? Я разоблачу красавчика, ― тут женщина чудесным образом подняла умершего, и поцеловала в губы со словами: «Давно не кохалась с мальчиками. Однако красавец горбат».

     Труп вырвался из объятий дамочки и пал на спину. Челюсть отвалилась, разомкнув ослепительно белые зубы. Мертвец вздрогнул, но тут испустил последний дух, который добрые люди назвали замогильным. Я попытался закрыть рот усопшему, но он открылся вновь. С силой, отпущенной реши­мостью, ударил по челюсти кулаком. Она сомкнулась, издав звук, от которого мурашки побежали по спине, по членам и сгинули где-то в пят­ках.

      ― Мне известен сей парень, Андрей,  ― сообщил я, ― он не был паинькой, но и бандитом тоже. Хулиганил и все. Не знаю, кому надо было несчастного замочить?

     Я смотрел на Арнольда, а он пялился  остекленевшими глазами на меня. Это был удивительный поединок, отвратительный бой взоров живого человека и мертвого. Умерщвленный вновь издал страшный замогильный стон, его тело  вздрогнуло,  теперь я зрел лишь один глаз. Веко мертвеца затрепетало и закрылось.

      ― Дядька, ― вскричала Варвара,  ― да закрой мертвецу глаза. Меня жуть берет!

 

      Шум подъезжающего  автомобиля вернул меня к реальности.

     ― Экипаж из морга прибыла, ― сообщил капитан Бурков. ― Варвара Анатольев- на, отправляйся с бригадой в морг, помоги санитарам, ― а когда катафалк уехал, прибавил. ― Лицом ты, Илюша, почернел, вижу, что смерть Арнольда, огорчила тебя.

      Я согласно кивнул.

      ― Ты,  Илья,  нацеливался рассказать мне об Арнольде, о профессоре Ефименко и о других  твоих знакомых незнакомцев.

    ― Сейчас расскажу коротко и только для понимания сути дела. Подробности: профессор Ефименко, мой старинный друг, был убит год тому назад, об этом мне сообщила его дочь. Дело не раскрыто, хотя казалось странным: убийцы пытались убедить следователей, что Эдуарда Ефименко убили или сатанисты, или цыгане. Я вник в суть расследования: невооруженным глазом было видно, что делатели смерти неопытны и в сатанизме, но не в криминальных делах.  Я спросил у девушки: отчего она не обратилась ко мне за помощью раньше. Ответ был таков: её родственница, которая назвала себя бабушкой, назначила Эрике встречу, дабы посекретничать.  

     Я принял участие во встрече родственников. Свидание состоялось, а беседа не получилась.

      Бабушка Эрики весьма состоятельная леди, проявила запоздалый интерес к смерти племянника Эдуарда. Оказалось, что Ганна Олифирко, и её внучата, интересуются семейной реликвией: рукописным переводом какой-то древней книги, может, семейку интересовало и что-нибудь другое? Много в мире вранья.

     Как я говорил, беседа не получилась. Родственники разъехались, но за Эрикой продолжали следить. Полагал, что Арнольд, которого мы нашли в речке Горный Тикич, был шпионом  Ганны. Прояснилось, что не только Арнольд шел по следы Эрики, который и пришил Арнольда. Еще одно занимательное обстоятельство. Мы с Эрикой попытались отыскать Ганну. Дороги-пути привели в городок Т., в котором жили  когда-то Олифирко. Стали искать Ганну Олифирко ― нашли ее на городском кладбище. Она умерла десять лет тому назад. С кем же встречался я в городе Вишневом? С самозванкой?  Кто эта самозванка? Опять прояснилось: Самозванкой была Алиса Олифирко, самая младшая дочь Тимофея, и самая несчастная в семье, ведь родители Алисы отказались от нее в родильном доме из-за уродства девочки. Так или сяк, Андрей Яковлевич, я очутился в твоем городе. Думаю,  нам придется много поработать, чтобы раскрыть  два убийства. 

       ― Слушаюсь, босс! ―  взял на караул капитан Бурков. ― Какие будут указания?

      ― Отправить Эрику Ефименко и  Габу Олифирко в надежное место,  дабы их не отыскали враги.

      ― Уже подумал об этом, босс. Тут недалеко есть хуторок, называется Мошурка. Пять километров от Т., два километра от села Моторово. Хозяева хутора мои родители и младшая сестра Нюра. Босс, если одеть барышень по-сельски, то не отличишь девочек от хозяев. Кстати, в усадьбе есть интернет.

     Этим же вечером мы тайным образом вывезли из клиники Габу и Эрику, и отправили женщин на хутор Мошурка   

 

    

 

     Глава 12, в которой Дикин и капитан Бурков продолжили знакомиться с содержанием дневника Тимофея Олифирко

 

 

      Ночью мы вернулись с капитаном в гостиницу музея.

     ― Прочту тебе, Андрей Яковлевич строки сочинения Тимофея Олифирко,  кото- рые озадачила меня, ― сказал я. ― Слушай: «Итак, 13 августа  1887 год.

      «Внезапно услышал крик дяди: «Держи, Тимоша, ворюгу, не дай уйти»!

     Между рельсами бежал Аркадий Моруков, следом за ним мой дядя с палкой в руках. Я перекрыл дорогу Аркаше. Любовник тети окаменел. Дядя, помахивая палкой, стал приближаться к Морукову. Как-то внезапно узрел за спиной дяди приближающийся паровоз. Раздался гудок. Я кинулся навстречу драчунам, чтобы согнать их с пути. Дядя воинственно потрясал палкой и достиг несколькими прыжками Аркашу. Дядя обрушил палку на голову Морукову, Аркаша пал ничком на железнодорожное полотно.

      ― Берегись, сынок! Долой с пути, ― выкрикнул дядя.

    Я видел, как Степан покатился по насыпи, как паровоз ударил Морукова, как паровоз потащил  его тело за собой».

      ― Что ты, Андрюша, скажешь, на сей счет?

     ― Бермудский треугольник: старый муж, молодая жена и молодой любовник, ― отозвался капитан,― нет ничего нового в живой природе человека. Тут не события, а несчастный случай. Рогоносцы, это постоянная математическая величина.

    ― Так-то, это так, Андрей. Однако, отчего дядя назвал Аркашу не хахалем, а ворюгой?

      ―  Хрен его знает, Илья,― откликнулся капитан. ― Надо помозговать.

    ― Ходили слухи в те времена, что  хитроумным способом со строительства чугунки  было похищено почти миллион рублей в золоте. Из-за недостатка денежных средств дорогу сократили, бросив в болота. Самое интересное то, что золота так и не нашли. Бродят толки, что золото по сей день хоронится в вишневских топях.

      ― Ты думаешь, Илья, что Ефименко догадался, где злато, поэтому его и убили?

     ― Может и так, Андрюша, может, нет. Давай-ка возьмемся за дальнейшее чтение дневник Тимофея Олифирко. Итак, 13 августа 1887 года.

     

    «Точно прибитый к месту я таращился вслед поезду. Во тьме очерчивали последний  вагон четыре красных фонаря. Исчезли в ночи огни, но все еще доносился грохот поезда, который понемногу смолкал в тишине болот. Сгинули звуки товарняка, а мне все чудился предсмертный вопль Аркаши Морукова, которого разорвали на части колеса паровоза. Неужели я, действительно, видел страшную смерть? Мне не хотелось верить своим глазам, ведь события промелькнули, как молния? Мне это пригрезилось? Однако в моей памяти так и плясал в агонии смерти несчастный любитель молодых жен почтенных стариков. Далась Аркаше моя сорокалетняя тетя?  Ведь не любовь, а только чувственность приринула их друг к другу? Вот уж дурной финал жизни юного альфонса? Мой дядя? Он убил похотливого юнца? Хочу вспомнить эпизоды борьбы Степана и Аркадия: тщетно. Видится  мне какая-то темная масса, но вдруг блеснул во мгле тонкий профиль моей  красивой тети.

       Гудок паровоза вырвал меня из мира горьких  и смутных рассуждений.

       ― Тимош, сынок, если ты рядом, шагай к  паровозу, надо поговорить.

     Я оборотился на призыв: паровоз стоял в полуверсте от меня. Вспомнилось: я бежал за товарным поездом.

     ― Тимошка, где ты? ―  позвал меня дядя с тревогой в голосе, но я не захотел откликаться.

 

     Битых полчаса, а может, час бродил по топи, стараясь не глядеть на поезд. Я пытался убедить себя, что обожаю своего доброго дядю; что  обязан ему бытием и существованием, но страх наполнял мою душу. Паровоз снова дал гудок.

      ― Иду, дядя,  в болоте заблудился, ― солгал я, но с этими словами лихорадочное возбуждение утихло, а меня охватило ледяное спокойствие.

     В тот момент, когда подходил к паровозу, дядя появился в будке локомотива с фонарем в руках, заметив меня, он помахал рукой  и стал спускаться по лестнице на землю.

      ― Поищи Аркашу на рельсах. Думаю, он недалеко валяется; труп утопи  в болоте.

   ― Дядя, вы из-за мести его…. ― спросил я,  закончив  свою мысль соответствующим жестом.

      ― Я не собирался его убивать, ибо хотел узнать, где вор спрятал украденное золо- то нашей компании. Не удалось мне сделать доброго дела, паровоз все испортил, вот в чем беда, ― сказал Степан и понурился.

      ― Что нам делать, дядя?

    ― В истории об ограблении почтового вагона, сынок, я проявил нетерпение и высказал версию, что Моруков принимал участие в преступлении. Доказательств не хватило: из этого выходит, что пропади теперь Аркаша хоть пропадом, подозрение в пропаже ляжет на меня. А это значит, мне надо исчезнуть из киевской губернии на многие тысячи верст, лучше на Дальний Восток. А теперь, сынок, слушай внимательно: возьмешь документ, который укажет на того, кто ограбил почтовый вагон.

      ― Дядя, я ничего не понял из твоих слов!  О каком преступлении Аркадия ты говоришь? Какое золото и когда, и где украл  он?  Какой почтовый вагон? Зачем тебе убегать на Дальний Восток, если я  видел своими глазами, как Аркашу сам бросился под колеса паровоза? Это было в пятистах  метрах отсюда!

    Дядя пристальным взором глянул на меня, кисло улыбнулся и развел руками, дескать, в жизни всякое бывает и выговорил глухим голосом: «Чем крупнее ложь, тем больше ей верят, сынок. Пусть будет так, сынок. Пусть Аркаша сам прыгнул под  поезд. Однако нам пора отыскать труп Несчастливцева, ― дядя жестом велел мне взять в руки фонарь и идти  вперед.

      Впервые мне довелось испытывать столь смутное и лихорадочное противоречивое состояние: я хотел немедленно зреть тело Аркадия, но и страшился того, что стерегло меня на рельсах.

     ― Не бойся, сынок, мертвяка. Я на русско-турецкой войне насмотрелся  на них. Они не кусаются. Вперед.

     Приказ моего дядюшки придал мне решимости и я, точно подгоняемый вихрем, пустился бежать вперед. Вдруг споткнулся о темную массу. Я смекнул, что у моих ног лежит Моруков, умерщвленный поездом. Холод и жуткий страх пронзил мою  плоть. Когда пришла мысль уносить ноги по адресу «бегу туда, не знаю куда»,  вспомнил; у меня в руках фонарь.  Я прибавил огня в лампе.

     ― Может, Аркаша, еще жив? ― донесся голос дяди и он, как мне почудилось, предстал передо мной, что черт из табакерки. ― Ой, ля! Аркаша совсем готов; надо бросить в топь.

      Моруков лежал навзничь, физиономии была бела, как мел. Руки мертвеца были раскинуты, левая нога неестественно вывернута, подумалось мне, что конечность отсечена колесом паровоза.

      ― Раз, два, взяли, ― приказал дядя и подхватил Аркадия под мышки, ― а ты, Тимоша, бери  труп за ноги.

     ― Рано меня хоронишь, ― открыв глаза, сказал хриплым голосом Аркадий, вперив в меня жуткий взгляд,― я жив и здоров! ― тут Моруков лягнул дядю локтем в грудь, Степан  выругался благим матом и выпустил из рук Аркашу. Еще одно движение инженера и я пал на землю, как мешок с картошкой, ибо был сбит ударом сапога в пах. Благо, что отринулся от бойца  и сумел схватить Аркашу за ногу. Рывок. Я крутанул ступню Аркаши и Моруков издал  вопль, и забился всем телом, точно его поразил гальванический ток и оцепенел.

     «Победа!», ― пронеслось голове, но через миг я понял, что обманут Моруковым. Он вскочил на ноги и предстал предо мною, словно демон из ада. Огромные кулаки атаковали меня, выбивая из меня дух.

     ― Мальчика оставь, сволочь, ― донесся до меня сквозь пелену забытья голос дяди. ― Он же ребенок! Давай, сволочь, сразимся, как два мужика.

      ― С тобою пусть медведи целуются, ― отозвался Моруков.

     Не знаю, правда ли было или нет, но мне привиделось, что Аркаша спринтерским прыжком преодолел железнодорожное полотно. Далее наблюдал, как Моруков пустился  опрометью бежать по болоту, а дядя за ним.

    Я пришел в себя. Дядя и Моруков исчезли в сумерках топи. Раздался гром. Сверкнула молния, выбелив трясину. Но пала наземь темнота, оставив болоту голубые огоньки. Стал всплывать усеченный месяц, растворяя темень. Костерцы потускнели и скоро источились. Разом заголосили волки. Меня поразил ужас. Кинул взор на паровоз. Вспомнил, что мохнатые твари бояться вопля гудка паровоза; это принесло мне облегчение, ибо я мог добраться до локомотива за пару минут.

     «Где же дядя»? ― пронеслось в голове.

     Я полностью погрузился в созерцание коварной трясины, надеясь высмотреть в кромешной мгле абрисы бойцов. Вдруг раздался грохот приближающегося поезда. Я оцепенел от страха, нацелился бежать по шпалам, но внезапно понял, что поезд находится за пару сотен метров и скорость его мала. Эти  наблюдение привели меня в чувства, страх покинул, а меня охватило ощущение покоя. Тут же сделал открытие: поезд идет по дуге и свет главного прожектора ползет по покрову болота. Мне пришла на ум добрая мысль, что фонарь может выхватить из тьмы драчунов. И, действительно, какое-то ничтожное время  я четко видел субъекта, который повалив наземь мужчину, вогнал в грудь финку. Я знал, что Степан не носил с собою ни ножа, ни револьвера, и мне стало ясно, что Аркаша убивает моего  старика. Мой разум помутился, в голове возгорелось пламя. Глянул на поезд. Паровоз в нескольких десятках метров от меня. Высмотрел  среди голубых огоньков бойцов. Дяде уже под шестьдесят лет, он едва ли сможет уйти от повторного удара финкой. Снова устремил взгляд на поезд. Товарняк в двадцать вагонов; пока он проползет передо мной, Моруков зарежет Степана. Сломя голову я кинулся через рельсовый путь. Жаркий дух паровоза обдал лицо, дым застелил глаза. Три прыжка. Стук колес паровоза заполнил мою плоть. Товарняк пролетел, как смерч, среди  дыма, пламени и грохота. Немного промедления и поезд  разорвал бы меня на части. Но эти мысли пришла на ум позже, а в тот миг я галопом пустился на  помощь к дяде. Дядя лежал ничком, виден его лысый череп. Аркадий высится над телом с финкой в руках.

      ― Перехитрил, Тимошка, дядя сам себя, ― глухим голосом выговорил он, ― да и тебя приговорил. Отдай  бумагу, которую украл у меня твой дядя, ― тут Моруков взялся  поигрывать ножом.

     У меня не было времени на раздумья, я согласно кивнул, сделал вид, что полез в карман, но в тот же  миг ударил Аркашу  ногой в  пах. Он издал пронзительный крик и пал наземь.

      ― Тимоша,  сынок, ― вдруг я услышал голос дяди, ―  столкни его в топь, рядом начинается трясинное болото; искать никто его не будет.

      ― Не получится, сволочи, ― подал голос Моруков и тут же поднялся на ноги, ― я вас обоих прикончу.

      ― Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, Аркашка,― проговорил дядя.

     Малый снова нацелил финку в дядю,  но я обрушил на его голову керосиновый фонарь. Огонь охватил Аркашу. Он вскочил на ноги и с пронзительным криком бросился бежать по трясине, но внезапно остановился и, как подкошенный, упал на водяное лоно болота. Пламя сгинуло. Прошло некоторое время, Моруков с ловкостью акробата поднялся на ноги, огляделся. Узрев меня,  издал крик и жалостливый, и злобный.

      ― Пощады, щенок, не будет, ― произнес он, сделал шаг и тут же провалился по грудь в трясину.

      ― Конец тебе, Аркаша, ―услышал я надтреснутый голос дядя, ― никто еще не вышел живым из бингамовских трясин. Ловушка для подлецов. Если хочешь дольше прожить, не шевелись и не дыши. Ты забыл, наверное, по подлости ума, что здесь пропало много ребятушек, пока строилась чугунка.  Места здесь гиблые с давних времен: находили в юдолях и мамонтов, и человека каменного века. Так что тебе, Аркаша, повезло, ты не умрешь в безвестности. Тебя когда-то отыщут и отправят в музей, ― с этими словами дядя поднялся на ноги.

      ― Врешь, ты, старый бес, ― со слезами в голосе проговорил Аркадий, ― ты не дашь мне погибнуть. Хорошо ли убивать друга? Я тебе буду сниться по ночам в мертвом виде, если погубишь меня. Вели Тимоше сломать ветку и кинуть мне. Тимоша, помоги, ― это были последние слова Морукова.

     Вода забурлила, словно закипела, заливая лицо Морукова, он раскинул руки, надеясь победить  страшную юдоль, но тщетно. Раздался долгий пронзительный крик. Я зрел, как  мутная вода залила рот, как заливала глаза, не наблюдал, но знал, что тело несчастного любовника  тети бьется в предсмертной агонии, как грязь  вливается в его недра, в  его легкие. Еще несколько мгновений и трясина сомкнулась над Моруковым, увлекая в бездну.   

      ― Вот и все,  Тимошка,― проговорил неестественно громко Степан, составив на губах ироническую улыбку, ― шакалу шакалья смерть. А ведь мнил себя барсом.

      ―  Не сильно поранил вас, шакал, дядя Степа? Сможете добраться до поезда?

     ― Нет, не сильно, трус он, к тому же крепок мой флотский бушлат, ― отозвался Степан Степанович внезапно слабым надтреснутым  голосом, кинув на меня встревоженный взгляд.

      Лицо дяди стало белее простыни, руки его задрожали, могучие плечи опустились. ― Кажется, я  ошибся, за мной пришла дамочка с косой за, .. ― фразы дядя не договорил и упал навзничь на траву, глаза его закрылись на миг, но вдруг веки затрепетали, дядя Степа размежил левое око, облизнул пересохшие губы и прибавил: «Ты, Тимоша, взрослый человек и должен меня понять, как случаются у мужиков рога и иные несчастия. Оксане было двадцать, а мне сорок лет, когда мы обвенчались. Я был счастливым мужем считанные дни. Кем стал я через малое время? Законченным рогоносцем. Всем старым мужьям природой предписаны рога. Это полбеды. За это ее надо простить на французский манер. Страшнее всего в мире предательство… но предательство, о котором я хотел сказать тебе,  ― дядя глянул на меня каким-то диким взором, ― остерегайся предателей и цыган. Береги бумаги, которые я тебе отдал,  ― дядя умолк и смежил веки.

      Не сразу понял, что Степан  умер, а когда осознал  это, то оцепенел и забылся. Пришел в себя от того, что вдруг вокруг себя узрел рабочих нашей компании, окруживших меня. Позже  узнал, что машинист товарного поезда, проезжавшего ночью  через полустанок Жуляны, заметил  двух типов на рельсах. Один субъект с палицей догонял другого. Возможно, что парочка драчунов оказалась под колесами паровоза. Трупов не нашли, но обнаружили мертвого Степана Матвиенко, зарезанного ударом ножа в грудь, и мою персону в полуживом состоянии.

      Я на некоторое время «потерялся умом», как говорила моя тетя. Порой во время кризисов мое «эго» проваливалось в бездну. Я наблюдал себя, то в синем тумане, блаженным и радостным, то в красном пламени, воинственным, жестоким, уничтожающим своих врагов. В бреду мне казалось, что я снова и снова, с великой жестокостью, умерщвляю Аркадия, отчленяя ему голову, а труп, отправляя в недра болота. Мне виделось, как наяву, что Аркаша ищет свою башку на дне топи,…но однажды я узрел необычно страшный сон: Аркаша душит моего дядю, а тетя держит дядю за ноги, дабы любовнику было легче убить Степана. На моих глазах дядюшка испустил дух. Я долго рассуждал о смысле сновидения и пришел к выводу, что дух Степана призывает отомстить Оксане за смерть дядюшки.

      

      Благо, болезнь, казалось, оставила меня, однако нежданно-негаданно я стал терять остроту зрения.

       В моей комнате появился полицейский.

      ― Красовский Николай Ильич, становой пристав киевского городского управле- ния, ― представился гость. Станового сопровождала моя тетя.

      На первый вопрос  станового пристава, видел ли Тимоша убийцу дяди, тетя Окса- на сказала: «В бреду, Николай Ильич, Тима говорил о цыганах».

       ― Так и запишем, Тимошка: на коллежского асессора инженера Матвиенко напа- ли цыгане с целью ограбления. Убийство случилось на двенадцатой высотке.

       Я кивнул и спросил: «Николай Ильич, что значит двенадцатая высотка»?

      Пристав, улыбнувшись, ответил: «Вдоль чугунки строители выискивали в болоте прочную платформу, скажем скальную. Обозначали вешками,  а называли высотками, потом прокладывали железную дорогу. Проектировали запасные пути дороги».

     

      ― Слушай, Бурков, а ведь имя Красовского Николая Ильича мне известно, ― проговорил я.

        ― Наверное, читал в судебной хронике 1887 года газеты «Киев Криминальный»?

     ― И да, и нет, Андрей Яковлевич. Красовский Николай, становой пристав киевской полиции, был моим прадедом, по линии матери.

       ― Ну, ты, Илья Валерьевич, хватил, ― произнес Бурков. ― Дикин, ты можешь быть ценным свидетелем. Так?!

       Раздался телефонный звонок.

      ― Какой-то бес ночью звонит, ― подал голос Бурков, ― не спится, наглецу по ночам? Возьму трубку. А теперь, Илья Валерьевич,  расскажи мне, о том, чего я не понял. На кой черт тебе поезд, который сошел с рельсов 120 лет тому назад?

     ― Андрей Яковлевич, ― донеслось из телефонной трубки, ― беспокоит тебя судмедэксперт Пышный Сергей. Есть новенькое по трупу Шмакова? Уши увянут у тебя, горемыка. Я жду, приезжай. Прихвати с собой Дикина Илью. Слышал, что  он дюже толковый криминалист.

    

     

 

       Глава 13, в которой к расследованию убийства  Шмакова примкнул судмедэксперт Пышный С. В.

                                                 

                                                      Из записей мэра города.

 

    Когда мы вошли в приемную Судебной экспертизы, навстречу нам, широко улыбаясь, направлялся мужчина лет пятидесяти, в котором признал Пышного Сергея Валентиновича; он преподавал в академии курс «Судебную медицины». Мы обменялись рукопожатиями, а доктор Пышный спросил у меня: «Если столь талантливого криминалиста из столицы занесло в нашу глубинку, стало быть, дознание архиважное? Не так ли, Илья»?

      Я согласно кивнул.

     ― Пройдемте, коллеги, в морг, к столу  №7, на котором теснится Шмаков Арнольд, ― доктор стремительным шагом, опережая нас, кинулся к двери темно-голубого колера. ― Добро пожаловать  в кузницу справедливости, точнее: обитель правды.

     В морге было десять мраморных столов. В свете синих светильников разглядел семь трупов: три мужских и четыре женских. Оком искал тело Шмакова, но тщетно, ибо сумерки размыли контуры  покойников.

      ― Да будет свет, господа, ― вскричал доктор Пышный и включил электрический рубильник. ― Сегодня у меня многовато клиентуры, хотя иной раз покойницкая пустует. Радостные дни. ― А вот и Шмаков Арнольд, господа следователи, ― прибавил Пышный, взяв за запястье покойника,  ― дважды умерший, господа!

      ― Дважды умерший? ― переспросил я,― неплохо рассказать  подробней, Сергей.

     ― Если вы, коллеги,  не забыли, Арнольда нашли в машине с ножевым ранением. Случилась попытка ограбления? Возможно. Его отправили в клинику, из которой похитили четыре дня тому. Тело обнаружили сегодня в речке, в затоке. Шмаков был  жив, когда его бросили в реку: в легких была вода, потому что он дышал. Мое внимание привлекла обугленная  странгуляционная борозда на затылке  и полоса без следов обугливания. Арнольда дважды пытались умертвить: его пытались задушить  шарфом два типа. Когда Арнольд омертвел, его  облили керосином, пытались сжечь, но ничего не получилось. Вот и появились следы обугливания на затылке. Потом убийцы решили  для гарантии повесить Арнольда на проволоке, но, вероятно, и теперь он показался им живым. В ночную пору они схоронили тело в затоке. Наш город мал и, если потрудиться, то может, удастся найти сарай или хату, в которой пытались сжечь Шмакова; в городке много брошенных хат.

       ― Эти пять хат находятся у берега реки, ― сказал я. ― Речка стала полноводной и взялась заливать округу, и честной народ перебрался на высокий берег?

     ― Именно так, коллега, Дикин, ― отозвался доктор. ― Ты человек в высшей степени наблюдательный, ибо талантлив в нашем ремесле. Однако кроме сих смертельных экзекуций к мальчику применяли пытки: жертву накалывали редким  растительным ядом, который вызывает мучительную боль. Этот яд можно извлечь из некоторых видов грибов, уверен, что добытчик, образованный человек: химик, фармацевт.

    ― Я надеюсь, что сумею угадать название яда: «phaloidina amanita». Сие химическое соединение умелые люди превращают в адское оружие.

       ― Дикин! А какой вывод сделаешь?

       ― Бандиты пытали жертву, чтобы добыть важные сведения.

       Пышный согласно кивнул.

    ― Шелковый шарф, которым душили Арнольда, Илья, отыскали в куртке, остальные доказательства, коллеги, найдем на месте преступления, ― тут Сергей Валентинович глянул на меня лукавым взором, загадочно улыбнулся, приблизился к нам и произнес едва ли не шепотом: «Ко всему могу добавить, что в секретном кармане куртки нашел  записку, адресованную Арнольду Шмакову, читаю: «Арнольдик! Если  назначенная встреча не состоится, будем ждать тебя у «Черного колодца»  четырнадцатого числа от 19 до 20 часов». А сегодня, коллеги, тринадцатое, значит, встреча состоится завтра. Более того, хочу добавить, господа, что записка и шарф напитаны  духами «Красная Москва». Что странно. Из записки следует, что любительница духов не знает об убийстве Шмакова Арнольда и не причастна к преступлению, ― доктор оглядел нас  насмешливым взглядом.

   Я мог возразить доктору, приложив пару примеров великого хитроумия преступников, но решил, что диалог может привести к спору.

      ― Однако, Илья, не хочешь полюбоваться на убиенного Шмакова?

     У меня не было желания рассматривать тело умерщвленного, ибо я немного оро- бел от усталости, избытка информации, но все-таки сказал доктору: «Узнал Арнольда, от и до, но не видел его горба. Если у трупа нет горба, значит, и нет Арнольда Шмакова? Так?

        ― Арнольд, горбун на сто процентов. Хочешь потрогать горб?

        ― Я верю вам, Сергей Валентинович, ― сказал я.

       ― Хорошо бы, Сережа, передать нам записку неизвестной леди, адресованную  покойному Арнольду, ― подал голос Бурков. ― Может, мы еще что-нибудь додумаем. А?

       ― Надеюсь, что вы не огорчитесь оттого, что я на принтере снял копию записки дамы Х,― сказал Пышный и протянул мне листок бумаги, исписанный черными чернилами. ― Знаете ли, нутром чувствую, что за этим убийством кроется что-то невероятное.

      ― Это, доктор Пышный, как пить дать, ― отозвался возбужденным голосом капитан, подмигнув приятелю.

        ― Однако, коллеги, ― глянув на записку, проговорил я, ― сей каллиграфический почерк, можно сказать, каллиграфический шедевр, я прежде видел и не раз: этой рукой была написана пентаграмма Соломона и сопроводительное письмо, которое получила недавно Эрика.

      ― Дочь профессора Ефименко, Сергей, которого убили в прошлом году цыгане в городе Вишневом, что под Киевом,  ― подсказал Пышному капитан Бурков.

    ― Похоже, что садимся на хвост бандитам, ― разом выговорили я и Сергей Валентинович. ― А теперь следует раскинуть мозгами над тем, как встретиться с дамой, которая любит духи «Красная Москва».

    ― Кажется,  искомый «Черный колодец» находится на территории  развалин Поташского монастыря, ― сказал  Пышный, ― а монастырь находится в поташском лесу. Это километров десять от нашего городка.

      ― Черных колодцев в мире, господа, много, ― заметил  я, ― был Черный колодец и на Жулянской трясине, говорит честной народ. Однако, господа, поехали. Я понял, что хутор Мошурка, в котором мы прячем Эрику, нам по пути,― спросил я.

     ― Хутор в пяти километрах от нашего городка и в пяти километрах от Поташского монастыря, ― ответил капитан Бурков. ― А сейчас полдень. Можно устроить экскурсию на развалины, прихватив Эрику; она, как я понял, смекалиста. Нам следует, так или, иначе, осмотреть поле будущего сражения. Сергей Валентинович, ты едешь с нами или нет?

     Пышный сотворил жест, из которого следовало, что у него времени в обрез и словами он добавил: «Там я знаю каждый камень, каждую щель, господа. Илья и могу сделать  неожиданный презент: у меня есть спутниковая карта монастыря, в любой карте есть толк. Прошу принять, ― доктор скрылся в своем кабинете и скоро появился с листом ватмана. ―Тут есть  все, что надо. Изучайте.

     Я оценил взором монастырские владения: фундамент, несколько полуразрушенных развалин: остов базилика, часовня, отыскал монастырский колодец, называемый «черным». Высмотрел круглую башню. Башня, очевидно, была частью крепостной стены.

     ― Здесь не густо информации, Сергей, глаза не разбегаются. Надо полагаться на фантазии.

     ― А «черный колодец», которому много сотен лет, вас не порадовал?

     ― Я пока не знаю, что и сказать?

     ― Сравнительно   недавно   настырные   волонтёры нашли   на   дне   колодца труп монаха ясногорского монастыря, что из  польского города Ченстохова. В кармане сутаны аббата волонтеры нашли золотые монеты XVIII века, а на груди у него был нательный золотой крест 1640 года. Так показал радиоуглеродный анализ. Каким образом сохранилась сутана и сам монах? Отвечу: здесь болотистая местность, которую ученые называют бингамовской жидкостью, а народ, трясиной. В ней хорошо сохраняются тела, ибо в трясине нет кислорода. Желаю вам удачи, коллеги; смотрите под ноги, дабы не прыгнуть в вечность. Еще что, коллеги: в машине Арнольда находилась мистическая книга мадам Волконской о поисках клада графа Семенова Андрея, но и а«Киевский телеграф» аж 1887 года, думаю, что ваши противники стали искать сокровища по двум направлениям,  думаю, вам надо поторопиться, ―  доктор Пышный пожал мне руку нам на прощанье и спешным шагом удалился прочь.

      ― Извини, Илья, на сегодня у меня тоже дел по горло, ― свои слова капитан подтвердил искомым движением, ― завтра жду тебя  в отделении милиции ровно в девять часов утра. Прихвати с собою Эрику, она же глазастая и смышленая.

 

     Я притормозил машину у дорожного знака, указывающего на то, что «комплекс монастырских построек XVIII века», повернул в сторону леса и поехал по проселочной дороге.

      ― Я, Илья Валерьевич, слышала от папы, ― сказала Эрика, ― что здесь в давние времена торжествовали, то православные христиане, то бишь, иноки, то католики-иезуиты. Однако, что интересно: и иноки, и иезуиты занимались общей медициной, а им  особенно удавалось лечение позвоночника.

      ― То есть, монахи могли избавлять добрых людей от горбов, Эрика? Хотел бы в руинах найти средство от горбов, стал бы срочно миллионером.

    

     Лесная тропа оборвалась и пред нашими очами открылась панорама погибшего города-монастыря. Бросилась мне в глаза узкая долина и река, опоясывающая падшую стену обители. Приметил, что вода покрывает ту часть монастыря, которая когда-то была соборной площадью, подумал о том иезуите,  нашедшем смерть в колодце; возможно, это болото  иной раз превращается в настоящую топь, в истинную ловушку для ротозеев.

     Развалины были не столь трагическими, как показались мне на фотоснимке. Теперь я любовался полуразрушенным зданием в три этажа. Благо выбралось из-за туч солнце. Поток света обрушился на затерянный мир. Я  сомкнул веки, и воображение  явило картинку ожившей  древней обители. Величавое здание монастыря в четыре этажа, покрытое красной черепицей, величественный божий храм, увенчанный золотым крестом, высмотрел я и подсобные строения, стиснутые пирамидальными тополями, проявилась двуглавая колокольня, обрисованная стройными  березами, вижу суетящихся монахов, столкнулся взором с  «черным колодцем»,…  и пригрезилось, что монахи уставились на меня. Подумалось, что множество грешников замурованы в этой обители, но возразил себе: хранит обитель душу ушедших веков,…  и  видения исчезли.

     ― Илья, мне кажется, что какой-то тип с биноклем наблюдает за нами,  ― услышал я голос Эрики.

     ―  Вижу, наблюдают, но им не разглядеть наших лиц, ветки деревьев нас защищают, ― отозвался я.

        ― Может, это недруги?

       ― Не  исключено, что  и наши  недруги проходят курс победителей. Помаши им рукой.  Люди без камня за пазухой ответят приветствием,  а враги скроются с глаз долой.

    ― Илья,  вы правы, мальчики не враги, они  помахали мне кепками, ― рассмеявшись, прошептала девушка.  ― Это добрый знак.

      ― Так да не так, Эрика. Один их этих парней принимал участие и в ограблении музея, и в экзекуции твоей бабушки Габы. Допустимо,  эти парни два дня тому убили твоего кузена, Арнольда.

     ― Анри убили, ― прошептала девушка, выдавая невольным жестом глубокое потрясение; лик ее побелел, сгинул румянец на щеках, на ресницах обозначились слезы, ― как это случилось. О! Мой несчастный глупенький братик, он не способен и муху обидеть, ― Эрика всплеснула руками. ― Господи, Илья, кто и почему преследует мой род?

      ― Рика, слезами горю не поможешь, ― мягко выговорил я и привлек её к груди, ― есть и хорошая новость: нам удалось расшифровать некоторые записи твоего деда, Тимофея. Похоже, он знал своих недругов, пытался уберечь родных от бед и в этом преуспел. Об этом поговорим, когда вернемся домой.

       ― Спасибо, дядя Илья, ―  проговорила девушка, и ее потрясли рыдания.

       Как-то неожиданно услышал говор автомобиля, поднимавшегося в гору.

      ―  Тут одна дорога и она идет гору  от монастыря,― сказала шепотом Эрика, ― может статься, что  мальчики, которых я видела, не так уж безобидны? Может, они узнали нас?  Не пора ли нам уносить ноги, дядя Илья?

      ― Ни в коем случае, девочка. Если мальчики по наши души,  мы должны с ними встретиться, мы же не боимся их. Но, как говорит капитан Бурков: врага надо перехитрить и ошеломить.

       Из-под горы по дороге полз огромный джип. Свет прожекторов едва не ослепил нас; мы укрылись за  бортом нашего «фордика».

      ― Илья, если грузовик таранит нашу «дюймовочку»,  от нас останется мокрое место.

       ― Спрячься в кустах, ― приказал я Эрике.

      Когда грузовик приблизился к форду, я вышел навстречу автомобилю с пустым ведром и принялся стучать по емкости гаечным ключом, дескать, бензина одолжи. Водитель убавил скорость внедорожника, приоткрыл дверь салона, составил хмельную улыбку и ответил: «бензин   есть, но себе нужен», прибавил: «чувак, любишь кататься, люби саночки возить», продолжил: недалеко, «с полверсты отсюдова» есть автозаправка, но «там бензин дают тильки за гроши».

     ― Скорее всего, это местные деревенские парни. Дурочку играют, ― сказала девушка, ― туристы не будут наедаться водки на хреновых дорогах и болтать несуразицу, к тому же, шофер был в черной кепке, темных очках, а время сумеречное, стало быть, крестьяне блюдут шик.

     Я прислушался к гулу мотора грузовика, скрывшегося в дебрях лесной дороги. Подумал, что юноша, сидевший за рулем, не похож на мужика: черты лица тонкие, одежда из хорошего магазина. Внезапно двигатель джипа заглох. Прикинул на пальцах: до автомобиля метров двести. Донеслась неразборчивая брань; пробился женский голос, иная тарабарщина.

       ― Эрика,  садись в машину, пора домой.

      Заработал мотор форда, на малой скорости я поехал по узкому шоссе. Глазом не успел моргнуть: грузовик предо мной, молодые люди взяли на караул, приветствуют нас. В компании два парня и девушка в купальнике. Её я узнал: это Лидия Богомазова. Мой пристальный взор привлек  внимание Лидии.

      ― Какого черта, ребята, мужик за рулем вытаращился на меня, как баран на новые ворота? Давно бабы голой не видел? Мотай отсюда быстрее, пока не проучили тебя, ― тут девица взобралась в кузов джипа и стала тыкать в меня пальцем со словами: «Пропади пропадом, да пропади пропадом, ― но вдруг истерия прекратилась, ― Лидия с ловкость жирной кошки спустилась наземь со словами: «Лопни моя селезенка, господа, этого красавца недавно видела, но не помню где? ―  Богомазова подбежала к форду и два раза лягнула ногой.

      ― Накурилась девочка травки до упора или с ума сошла, ― выговорила Эрика. ― Тормозните машину, Илья, я поучу ее уважать незнакомцев, ― и в тот момент, когда форд проезжал мимо Богомазовой, Эрика  ударом ладони по щеке свалила истеричку наземь. ― Илья, ― сказала Эрика, когда мы  покинули место побоища, ― я узнала Лидию, супругу моего кузена Виктора Богомазова.  Впрочем, в купальнике она горилла, а не женщина. Как мой хилый брат справляется с ней, и в постели тоже?

 

      Автомобиль вырвался из чащобы леса. Лучи  заходящего солнца коснулись глаз. Я смежил веки, хлынули слезы. Когда разверз очи, узрел пред собою золотое поле  пшеницы. Фантастическая картина познания мира, которого так недостает горожанам. Мы обменялся с Эрикой восторженными взорами. Решили понежиться на природе. Я остановил машины на обочине дороги, мы выбрались из салона. Чуется запах хлеба, иных трав, кружится в голове. Со всей стремительностью городских людей падаем в гущу пшеницы, устремляем очи на небо. Вот уж настоящее отдохновение, вот уж наслаждение. Тут, в чреве золотого поля пшеницы, в плену томной сельской идиллии вовсе забываешь о суете суетной, о скорбности жизни. Неиссякаемо желание отринуть мир, из которого прибыл сюда, мир жестокости, и расчета, и замкнуться  в  сей тиши, и радостном по­кое.

     Стоит вёдро, но не жарко, ибо тело и вся моя суть слились с природой. Слышу переполох пернатого братства, но вот оголосили вселенную чириканьем воробьи,  послышался сладкий голос жаворонка, трель соловья.

      Усталость все более и более околдовывала меня, я стал погружаться в дремоту, не сводя глаз с Эрики. Сон чуток и я вдруг услышал, как запела веселую песенку Эрика. Она, по истине,   безгрешная душа. На мгновенье мысли вернулись к господам Олифирко и Богомазовым. В самом деле: на бочку меда, хватит ложки дегтя.

      Проснулся, когда темнело. Вечером сильней чуялся запах трав, нестерпимо терзал обоняние фимиам чабреца, полыни. Рядом сидит Эрика. Она коротко глянула на меня и при­ложила палец к губам, судорожно перевела дыхание. Первой мыслью, которая пришла на ум, была догадка, что рядом ютится милое животное.  Я затих.

      ― Илья, кажется, наши оппоненты разыскивают нас, чтобы хорошенечко отделать за пощечину, которой я одарила родственницу? Смотрите, они перед нами.

   Неожиданно перед глазами возник призрачный контур животного. Зрение обострилось, призрак приобрел плоть, и я рассмотрел кабана, который пожирал зерна колосьев. Он учуял нас, встревожено хрюкнул и сгинул в темноте.

      ― А нам, Эрика, надо изучать записи твоего деда. Буду открыт: текст зашифрован. Ты, я знаю, специалист по дешифровки?

      ― Папа меня кое-чему учил, ― отозвалась Эрика.

   

 

 

 

         Глава 14, в которой Дикин и его друзья  возьмутся за чтение дневника Тимофея Олифирко; дознаватели придут к мнению, что почтовый вагон ограбили цыгане

         

                             Из записей Тимофея Олифирко: 12 сентября 1888 г.

 

     «Благо, хворь стала покидать меня.  Тетя  не могла нарадоваться счастливой перемене судьбе. Однако иных моих родственников и друзей тревожили мои приступы грусти, и уныния. Я, чтобы не огорчать близких, взялся за чтение книг. Благо, что цивилизованный мир решительным образом заполнили приключенческие сочинения великих писателей. Я проводил все время за чтением книг, не выходя из своей комнаты. Хвала Марк Твену, Майн Риду и Жюль Верну. Свершилось чудо. Я увидел себя во сне, читающим духовную книгу. Тетушка, узнав о вещем сне, вскричала: «Тимоша, сам бог посылает добрую весть: ты  выздоравливаешь».

      Когда тетушка покинула мою комнату, я  поднялся с ложа, глянул в зеркало, ― сущий дистрофик: кожа да кости, подошел к окну, разверз форточку. В лицо ударил свежий воздух,  пропитанный кислородом: закружилась голова. Отступил от окна. Открыл штору. Взор достиг черного горизонта.  Из тьмы египетской до моего слуха вдруг донеся свисток паровоза. Депо совсем рядом. Подумалось: вот бы взобраться в будку  локомотива, подбросить в топку уголька, развести пары, запустить осечку парового котла и услышать «чух-чух-чух».  И в самом деле, я очутился у жерла кочегарки. Как черт из табакерки рядом со мной появился Степан с лопатой в руках: «Ай да, племянник, прокатимся с ветерком, поговорим о хитрой Оксане»?

      Внутренний голос шепнул мне на ухо: «Душевная болезнь сидит в тебе». Видение исчезло.

     С удивлением  заметил, что стою в спальне тети. Ночной светильник разбивает темноту, творя сумерки; вижу ее, обнаженную, разметавшуюся во сне. Заметил, что она изрядно похудела: подумал, что в этом виновен я и моя проклятая болезнь. Однако красивая Оксана с тонким ликом, обрамленным белокурыми волосами, напомнила мне ангела с картины, написанной художником Рембрандтом, изобразившим святое семейство. Тетушка и в тридцать восемь лет прекрасней иной двадцатилетней девицы. Бешеным усилием воли я удержал  себя от того, чтобы  не коснуться её бархатной кожи. Воистину, Оксана, сущий ангел! Разве может посланник Бога проявить хитрость, коварство, и обмануть ближнего?

      Мой взгляд напоролся на кружевную сорочку, лежавшую на тумбочки у кровати. Я понял, что Оксана, заботясь обо мне без устали, от утомления пала на кровать; у нее не хватило сил, надеть на себя ночную сорочку. Дано ли мне наказать тетю, как велел дядя? Я должен её защищать. Взор вновь упал на тетю, на пуховое одеяло, принял решения укрыть Оксану одеялом. В тот момент, когда попытался выполнить свое намерение, тетя размежила веки, улыбнулась мне и проговорила: «Бедный мальчик, тебе приснился страшный сон»?

     Я согласно кивнул и тут же почувствовал озноб в теле, от хлада у меня вырвались рыдания. Тетя приподнялась на локте, схватила меня руку и увлекла на кровать, стиснула меня в объятиях со словами: «Ты, мой мальчик, еще не совсем выздоровел».

     На мгновенье темень окружила меня, жар пронзил мою плоть, еще миг, и я оказал- ся в неком пространстве, пронизанном голубым светом. Я закричал от жути, стал биться головой о стену. Страшное свечение исчезло, и я обнаружил себя в своей спальне. В этот момент в комнату вошел доктор Самойленко, следом за ним моя тетя.

      ― Господи, Тимоша, ты ночью открыл окно? Это безумие.

      ― В его возрасте, дорогая Оксана, свежий воздух полезен, ― возразил доктор. ― И так, молодой человек. Диагноз установлен: амнезия, если точнее, парамнезия. Заболевание не опасное и проходящее, так сказать, ― это обманы памяти: ложные воспоминания реального события, на фоне событий, которые пригрезились, иначе говоря: конфабуляция. Причины. Вы получили травму головного мозга.

      ― Параноидальной шизофренией не грянет, доктор, ― спросил я, решив поразить старичка  своими знаниями, почерпнутыми из брошюрок и газетёнок медицинского содержания.

      ― Браво молодой человек, браво! Знаний много не бывает. Учитесь, стремитесь в медицинский университет. Однако, если вас не затруднит, пан потерпевший, припомните, что случилось в ту ночь на Жулянском полустанке, когда погиб ваш дядя?

    Я взглянул  на доктора, ибо почувствовал ловушку в его интонации, когда он произнес слова «пан потерпевший». Однако лицо Самойленко было безмятежно, хотя глаза излучали беспредельное любопытство. Я решил, что Глеб Моисеевич либо разыгрывает из себя сыщика, либо подослан сыщиками, которые окольными путями надеялись узнать некоторые подробности смерти дядя и исчезновения Морукова. Только сейчас понял, что стал подозреваемым в  криминальном деле. Мне пришло на ум, что случайным образом в ночь убийства Морукова и  дяди Степана  на месте происшествия мог оказаться свидетель, поэтому полиция проявила бдительность и хитрость. Пред глазами пролетели призрачные тени минувших событий: дядя Степа, пронзенный клинком Аркадия, Моруков, устроивший бег с прыжками по болоту, тетя Оксана, разбитая горечью смерти близкого человека; мчащиеся поезда, пыхтящие паровозы.

     ― Это не опасно, Тимоша. Твои воспоминания  не повредят тебя, ― заметил доктор и лукавым взглядом поощрил меня, ― ты же хочешь, чтобы повесили убийцу твоего дяди?

     Я вспомнил, что узрел на рельсах тело Морукова, которое, как мне привиделось,  было разорвано колесами поезда, вспомнил, как я схватился с Аркадием в честной драке и был бы убит здоровяком, если б дядя не защитил меня. Я вижу, как  Аркадий ударил старика финкой в грудь, вспомнил, как я сбил с ног Аркашу и столкнул его в топь, как он погрузился в  бездну.

     Я не знал истинной причины поединка между дядей и Аркадием, но вдруг уяснил: предметом смертельного спора стал пакет документов, который отдал мне Степан. Я напряг память: помню, как пакет вложил в карман бушлата,.. потом, как-то внезапно появились рабочие строительной компании; дальше у меня случился провал памяти. Пришел в себя на койке в своей комнате через несколько дней. Где бумаги, которые отдал мне дядя?

    ― Что-то, Тимоша, вспомнилось, ― спросил  Глеб Моисеевич. Его глаза заискрились надеждой.

    ― Ты, Тимоша, не забыл, ―  проговорила тетя сердитым голосом, ― как рассказывал полицейскому приставу  о цыганах?

       ― Которые напали на дядю на болоте,― прибавил я. ― Говорил, тетя.

     ― Вот  так,  Глеб Моисеевич,  надо  вести дознание, ― сказала Оксана. Она прищурила глаза, глянула на меня, ибо хотела сказать: я с тобою, Тимоша.

     Доктор весело улыбнулся, поклонился тете, и  запечатлел поцелуй на её ручке. Тетя держала себя просто и без робости, сдержанно, и без церемонности, по крайней мере, так показалось мне.

      ― Может, ты, Тимоша, еще что-нибудь прибавишь? Мне надо убедиться, что твоя болезнь ушла? Может, ты что-нибудь знаешь о Морукове?

      ― Я кое-что помню неплохо, но кое-что смутно, ― отозвался я. ― Когда находил- ся в паровозе, до меня донеслись крики о помощи. Я выбрался  из будки паровоза с лопатой. Узрел дядю и двух цыган, вооруженных палками, которых гнались за ним. Я поспешил на помощь к дяде. Один из романов кинулся на меня, но был усмирен двумя ударами лопатой по физиономии. Огляделся. Дядя и  цыган схватили друг друга за грудки. Я узрел, как Степан сбросил романа в трясину, но не заметил, как бродяга пырнул дядю в грудь. Когда подбежал к дяде, он уже умер.

    ― Господи, Тимоша! ― вскричала тетя и застыла в неподвижности, словно пораженная громом; из ее глаз хлынули слезы.

      ― Бедняжка, Оксанушка! ― вскричал Глеб Моисеевич и протянул к тете руки. И тут я отметил чудное обстоятельство: тетя нацелилась кинуться в объятья доктора, но глянув на меня, опустилась в кресло, обронив на него, воистину, преданный, как у собаки взор. За несколько минут у меня возникло мыслей больше, чем за долгие недели болезни, но выкристаллизовалась главная: «А был ли неправ дядя, когда объявил, что Оксана носительница невиданной лжи и коварства? Не она ли помогла дяде уйти на тот свет? Если она убила дядю, почему ей не кончить и меня?

     Откровенно, дядя объяснил популярно, что прелюбодеяния его супруги с моло- дыми мужчинами он считал закономерностью, поскольку здоровой молодой женщине нужен выносливый молодой мужчина, чтобы добиться торжества чувственной любви, приправленной платонической.

     Я не был согласен с дядей, ведь были и есть  женщины, которых мир вправе называть: «Суть Добродетели».

      Мрачные думы полонили мою душу, мне показалось, что я  не принадлежу себе,  а нахожусь во власти мучительного страха и ужаса. Туман обволок  мой мозг, и я снова стал падать в бездонную тьму. Однако неистовым усилием воли овладел собою. Господи! Мой разум подвластен мне.

    ― Пусть, Оксана, теперь Тимоша поспит десять  часиков кряду. Утром  вы отправите его на прогулку и только пешком. Так или сяк, голубушка, лечение окончено. Память вернулась. Бог с нами, ― сказал доктор, раскланявшись. ―  Но хорошо вывести Тимошку на природу, позволить юноше посидеть у костра. Вот уж настоящее лечение от двух тысяч пятьсот болезней: лес, поле и море. Хорошо бы, Оксанушка, молодого человека свести с женщиной, попроще, так сказать, для чувственных удовольствий. Шестнадцать лет, возраст, требующий острой новизны. Кстати, если ты не забыла, у меня есть чудесная дача на границе боярского леса.

 

       

  

 

     Глава15,  в которой Дикин и его друзья продолжат расследование загадочного дела об убийстве инженера Матвиенко и исчезновения Аркадия Морукова

             

                         Из записей Тимофея Олифирко 27 сентября 1888 года.

 

  

     Моя тетя категорическим образом настояла на том, чтобы я провел несколько недель в Боярском лесу в усадьбе  Глеба Моисеевича.

       За пару часов на извозчике мы добрались до загородного дома доктора Самойлен- ко.

    Лес примыкал к усадьбе. Уже сумеречно. Высоченные деревья стоят плотной стеной, и мне кажется, достают до звездного неба. Таинственная тишина, бурелом, оцепивший лес, явили  картину невеселую и дикую. Я подумал, что не хотел здесь быть в одиночестве, благо, что рядом тетя. На небе догорели последние отблески вечерней зари. Ночная тьма стала быстро заполнять лес.

      ― Зажжем огонь, племянник, посекретничаем с мрачным лесом, ― проговорила тетя и мы взялась собирать из веток костер. Я, не уставая, любуюсь тетей, замкнутой в тривиальный дорожный костюм. Ловлю себя на мысли, что простота  одеяния Оксаны подчеркивает совершенство ее плоти и лика.

       ― Твоя тетушка, Тимоша, виртуоз, ― как-то сказал мне дядя, ― она  умеет при  помощи хитрого женского ума своему наряду отвести второстепенную роль. Она точно знает, что мужчина любуется  дамой, а не ее платьем.

   Бархатная темно-коричневого колера куртка, отделанная брандебурами, обрисовывали ее тонкую талию и изящный бюст, велюровые черные брюки, которые считались не совсем приличными  для юных дам в российских краях, подчеркивали стройность длинных ног.  Сия гармония молодили тетю, и мне стало казаться, что ей семнадцать лет.

      Загорелся костер, золотистые блики покатились по траве, и от этого стало веселей, и радостней на душе.

      ― Тетя, ты такая красивая, ― внезапно я услышал свой голос, ― я не могу тобою налюбоваться.

     Тетя рассмеялась, польщенная моим откровением и заметила: «Любоваться красивой женщиной ― это не вредно, племянник. А чтобы ты не заглядывался на пожилых женщин, как я, тебе нужно влюбиться в молоденькую барышню.

      ― Тетушка принарядилась, потому что ждет дорогого сердцу гостя? ― спросил я.

      Оксана кокетливо пожала плечами, лукаво подмигнула мне и ответила: «Женщина всегда должна быть во всеоружии своего очарования, племянник. Кстати, о гостях. Хочу тебе напомнить, что завтра к полудню прибудет в имение пристав Красовский Николай Ильич. Слышал о нем?

    ― Гроза киевских бандитов. Блатные дважды покушались на него, в ответ получили пару трупов. Ворьё бежало из Киева. Пристав Красовский, Тимоша, твердо рассчитывает разобраться с убийствами на полустанке Жуляны и с ограблением почтового вагона. С ним прибудет его молодая кузина Светлана: девочка хорошенькая и умненькая. Вам, молодежь, не будет скучно. Провести  время в осеннем лесу, истинное наслаждение. А теперь тебе, Тима, пора отдыхать. Анастасия, явись, ― выкрикнула Оксана. Анастасия  появилась перед нами внезапно, как демон из преисподней.

      ― А теперь, Анастасия, голубка, веди на лечение барина в баню.

   Анастасия. Меня поразила ее внешность: лицо монголоидного типа светло-коричневого колера, ослепительно белые зубы, черные, как  уголь глаза. Дама была в шелковом платье красного колера, затканном огромными цветами желтого цвета, ее охватывала кашемировая шаль, вероятно, пережившая свой век. На вид ей было лет тридцать.

       ― Ты, Анастасия,  цыганка?

       ― Да, это так, барин. Я тебе не нравлюсь, кажусь тебе недостаточно красивой, ― женщина кинула на меня пристальный и презрительный взгляд, свойственный романам, ―  тем не менее, одно мое цыганское имя, Баваль, значит сахарок,  а второе Ляля, значит Красивая; нет в мире женщины слаще меня. Надеюсь, я тебе это докажу?

       ― Однако,  цыганка,― проговорил я, ― хвалишься без меры.

     ― Тем не менее, мне поручено твоей тетей заботится о тебе, и  избавить от болезни, которую называют «лихорадкой отроческого возраста». Пойдем в баню, и я помогу избавиться тебя от хвори, и других пороков юности; романы искусны в  медицине.

      В эту минуту раздался звонкий, пронзительный крик совы и так близко, словно она сидела рядом.

       ― Что это, Баваль? Дурная примета?

     ― Тут, Тимофей, недалеко трясинные болота, там водяные  водятся  и всякая нечисть. Пойдем в баню Тима, я не любитель музыки тьмы.

      Слова Баваль  разбил  женский визг и хохот.

      ― Что там происходит, Настя?

      ― Твоя тетушка и Глеб Моисеич ласкают друг друга.

     До нас донесся говор мандолины; мотив подхватила гитара. Два голоса, женский и мужской, затянули заунывалую украинскую песню.

 

                                                    Нiч яка мiсячна, ясная, зоряна

                                                    Вiдно, хоч голки збирай,

                                                    Вийди, коханая, працею зморена

                                                    Хоч на хвилиночку в гай.

 

      ― Баваль, хочу секретно полюбоваться тетей с мандолиной в руках; давно она не тешила мой взор, может, картину напишу,― сказал я. ― Айда.

     Мы пробрались через кусты к музыкантам. Увы. Гитара и мандолина лежат на земле. Доктор держит Оксану за плечо, лицо его белым-бело: «Послушай, Оксанка, Тимоша где-то притаил документы об ограблении поезда и когда формуляры достигнут полиции, нам с тобою не жить.

       ― Что же делать?

      ― В баньке искупать Тимошу, угостить квасом с травками от жизни, а потом в болото. 

        ―  Я не  буду убивать племянника, Глебушка.

     ― Тогда будем париться в тюряге до конца своих дней. Министр Полиции направил сюда пристава Красовского по какому-то доносу в мою сторону, чтобы пристав всю разнюхал и доложил об ограблении поезда № 1346.  Он будет завтра утром.

      ― Нехорошо, Глеб, убивать юную и безгрешную душу, ― перекрестившись, выговорила тетя.      

      В ту минуту, когда осознал, что меня хотят убить, почувствовал в теле такой жар, что прижался грудью и челом к холодной земле. Огонь в телесах стал ослабевать.

    «Не может тетя меня убить, ― пронеслась утешительная мысль, ― она любит меня».

      ― Тимоша, ― выговорила Баваль, ― нечистое дело затеяла твоя тетя и ее коха- нец. Лучше отдать им твою бумагу, тогда они не убьют тебя, отпустят на все четыре стороны.

      Я глянул на цыганку: взор ее напряжен. Мне подумалось, что Баваль мне не друг, она служит доктору, она шпионка, ей поручили следить за мной. Мне следовала проявлять смекалку и осторожность в разговорах с ней.

      ― Не верю, что тетя хочет убить меня,  ― возразил я, гневным голосом, ― к тому же нет, и не было у меня  бумаг об ограблении поезда,

      ― У тебя, Тимоша, в самом деле, нет, и не было никаких бумаг, ― выговорила она медленно, ― на твоем лице это написано.

      Заметил я, что глаза ее стали пустыми и холодными, хотя лицо было бесстрастно.

      «Шпионит она за мной», ― заключил я.

     ― Пойдем, Баваль, в баню покупаемся, только без телячьих любезностей. Только не сердись, что у меня еще не было женщин.

       Мои слова пресек свист, раздавшийся за пределом забора усадьбы. Она, приказав мне жестом, оставаться у бани, бросилась на призыв. Я крадучись за кустами сирени, последовал за ней. В свистуне признал кучера экипажа, который утром доставил меня с тетей в загородный дом доктора. Возчик запрягал лошадей в крытый фургон,  а Баваль о чем-то говорила с ним на птичьем наречье. Разговор иссяк; из темноты вышла четверка цыган, опоясанных  кинжалами. Мужчины с ловкостью акробатов взобрались на телегу, подали голос, негромко свистнув, кучер зацокал языком, тихо заржала лошадка.

      «Чем могут заниматься ночью цыгане на столбовой дорожке, кроме грабежа и убийств? Может, они и меня прикончат, ― подумал я. ― Не  об этих цыганах говорил  мой дядя?  Не они ли пустили под откос поезд №134

     Я вспомнил о Баваль, которая должна ждать меня у купальни. Сломя голову кинулся на место встречи, ибо не мог допустить, чтобы цыганка знала, что я следил  за ней. Допущение о том, что тетя отравит меня квасом, я отбросил, однако решил проявлять осторожность.

      ― Тимоша, князь ты бессердечный,― кинулась в мои объятья  Баваль, ― где тебя черти носили?

     ― За кусток ходил, ― сердито ответил я.

     ― Твоя тетя и доктор обязали  меня заботиться о тебе? ―  женщина посмотрела на меня пронизывающим взором племени романов.

     Мне показалось, что Баваль, сумевшая изучить оттенки моего простодушного ли- ца, догадалась о том, что я следил за ней, а наблюдал, потому,  что она хитра. Об этом свидетельствовало ее окаменевшая физиономия. Вдруг некая прихоть оживила лик цыганки юношескими колерами; она похорошела. Я выговорил: «А ведь ты, Баваль, настоящий сахарок. Так и хочется тобою полакомиться».

     ― Полакомься мною, я не против. Ведь и банька готова для чувствительных встреч.

     Вдруг снова раздался  прерывистый свист, в котором я признал клич кучера. Баваль  косвенным  взором посмотрела на меня.

       ― Иди, Сахарок, я подожду. У нас ночка впереди.

      ― Спасибо, Тимоша. Я прокачусь с  милым версту, другую и вернусь, ― Баваль бросилась мне на шею, поцеловала в щеку, я её, в другую:  «Снимай, Тоша, очки, когда целуешься с девочками, ― она  резко повернулась и скрылась в кустах ракитника.

     Раздался свист, послышался ответный, донеслось цыганская тарабарская речь, заржали кони. Мне пришла мысль проследить за романами, но смекнул, что Баваль и ее соплеменники устроили ловушку для дурачка и где-то прячутся рядом.  Цыганам нужно следить за мною, дабы я не бежал от смерти.

      Дверь бани отворилась, в проеме дверей появился в дверях малого роста крепкий мужик с веником в руках; на голове у него была шапка, на голом теле фуфайка.

      ― Пришел париться, Тимоша?

      ― Пришел, да вот партнерши нет.

     ― Баваль не придет, цыгане не любятся с христианами, они тешатся по-барсучьи, их предки были барсуки.

      ― Она  обещала? Тетя ей велела утешить меня.

      ― Язык цыгана не знает правды, обманула она тебя.

      Когда мужик вошел в баню, я заметил, что косоглаз, как китаец.

      ― Как тебя, мужик, зовут,  ― спросил я,― ты из каких краев?

      ― Доктор обзывает Толиком.

      ― Значит, ты, Толик, чучмек?

      ― Нанаец   я,   барин.   Знает   ли твоя, кто чучмек, а кто нанаец? Нанаец и чучмек одна пара лаптей, не отличить, настоящий я, не обманываю доктора. А вот цыгане не настоящие. Сегодня цыган большой и сильный, а завтра маленький-маленький, дохлый-дохлый, хотя физия одна и та же. Что за волшебство, не пойму?

      Я развел руками и покачал головой.

     ― Моя, барин, верит в бога  Иисуса, а чукча дикари. Моя хочет сказать: не  надо тебе с безбожной Баваль разговоры вести, хитра она, как лиса, коварна, как волчица.      

     ― Озадачил ты меня, Толик, и в полной мере, ― сказал я, глянув на собеседника. И тут мой взор уперся на фуфайку, в котором стоял нанаец. Я едва не вскрикнул, ибо признал в нем мой бушлат.

      ― Откуда мой бушлат у тебя?

      ― Как откуда? Ее дала доктор и велела сжечь в печи, но моя её отмыла и оставила себе. Добрый товар, сносу не будет.

    «В секретном кармане бушлата было письмо, которое передал мне дядя», ― подумал я и принялся ощупывать тайник. Раздался шелест бумаги.

     Благословил я господа Бога за то, что он  не дал мне бумаг дяди минутами тому назад, ибо наблюдательная Баваль заметила сумела бы отличить ложь от правды.

      ― Снимай бушлат, Толик,― властно выговорил я и принялся стаскивать с нанайца куртку, ― я куплю бушлат за красненькую, согласен?

      Нанаец кивнул, а я протянул ему десять рублей.

     ― Однако нанаец передумал, барин, ― выговорил он, цокая языком, ― отдай Толику очки, красивый будет нанаец.

       ― Отдам, если хочешь,― ответил я, ― но мне нужно  лучше рассмотреть бушлат, мой ли?

       Вот и секретное хранилище документов; извлек пакет синего колера.

       ― Все на месте, ― пробормотал я, ― конверт забит бумагами.

    Мне бросились в глаза несколько строчек, написанным каллиграфическим почерком. Жестом я велел нанайцу поднести факел.

       «Отчет по делу ограбления почтового вагона на полустанке «Жуляны», апреля, 13, 1888 года».

      Эти  документы  разоблачат грабителей почтового вагона.

      ―  Ну ладно, Толик, бери очки, они твои.

    ― Барин, будешь париться в бане, там тебя уже лекариха ждет, настоящая колдунья. Ой, ёй, ей.

      ― Колдунья? Какая колдунья? Ведь не цыганка?

      Пришла на ум дикая мысль спросить у нанайца, не тетя ли меня ждет с кружкой отравленного кваса, но отринулся от сей   дикой мысли.

      ― Она в маске, барин.

     «Неужели тетю принудили отравить меня. Если тетя пришла, то только для того, чтобы помочь мне»? ― решил я.

      Я вошел в баню. В самом деле, на широкой полке парной, устеленной ароматными травами, возлеживала в позе махи молодая женщина в просторной рубашке и маске.

       ― Ты кто, ― спросил я.

       ― Ты, юнец, я вижу по лицу, никогда не вкушал с женщинами любви?

     ― Может, мадемуазель, ― отозвался я, прислушиваясь к голосу собеседницы: голос как бы тети и как бы нет.         

    ― Тогда поспешим на пирушку наслаждений, святой, — дама усмехнулась, кокетливо повела плечами, чем приковала внимание к пышной груди. Взгляды встрети­лись: вот взор женщины, которая поощря­ет мужчину к решительным действиям. Я привлек ее к себе, поднял подол  платья,  дабы обнажить ее плоть. Мог ли я, почти известный художник не отличить тело обнаженной тети, которую писал много раз?

       ― По твоим действиям не скажешь, что ты девственник, юноша. ― Прежде, чем войти в долину любви, поцелуй меня в губы, ― смеясь, выговорила она. ― Ведь нехороша опера о любви без прелюдии?

      ― Делай, кокотка, свое дело, ― сердитым голосом произнес я, опустив подол платья. ― Делай свое дело, мадам, и больше не говори,     

       Плоть встретилась. Наши тела уподобились механизмам, ко­торые сталкивались и расходились, являя дивные звуки.

        Вдруг иссякла песнь, наши объятия  ослабли.

     Я приник к женщине, перевел дыхание, подумал: «Нет ничего слаще плоти женской».  

       Но тут вспомнил, что должны отравить меня квасом. Сейчас женщин предложит мне яд, чтобы прикончить меня, как крысу?

       Нагишом кинулся из бани, узрел нанайца, он ласково улыбнулся мне со словами: «Хороша девка, настоящий сахар»?

       Я не ответил, а схватил малого за грудки:     «Чучмек, кто эта тетка, что в бане?

      ― Добрая колдунья. Она здесь давно живет. Сто лет!

      ― Зайдем вместе в баньку, рассмотрим колдунью, дам тебе 10 рублей?

     ― Моя, Тимоша, чучмек, но не дурачок; не хочу  иметь дело с колдунами, иди сама.

    

    Вернулся в купальню. Женщина исчезла. Остался лишь восхитительный и дурманящий дух трав и моё одеяние.

       ― Не ищи ее, Тимоша, она сквозь землю провалилась, уж это я знаю»»!

 

     ― На этом, Эрика, завершаем изучение записей твоего прадеда. Днем у нас встреча с твоими родственниками, что у Черного колодца, ―  выговорил я уставшим голосом. ― Однако, девочка, нам, может, повезёт в расследовании убийств: Красовский Николай, становой пристав киевской полиции, мой прадед.

       ― Как нам может повезти в расследовании,  если вы внук станового? ― спросила Эрика.

        ― Голос крови предков подскажет мне, что делать.

       ― Удивительно, Илья Валерьевич, что через 126 лет потомки строителей желез- ной юго-западной  дороги встретились на том же  месте и по тому вопросу: а именно, убийства членов семьи Олифирко Тимофея на станции «Жуляны». В самом деле, хорошо, если  голос крови подскажет, кто добивался смерти титульного советника Матвиенко, в сентябре1888 году, и кто убил моего отца, доктора исторических наук, Ефименко в 2013 году. Хорошо бы докопаться и узнать, связаны ли эти убийства с ограблением почтового вагона на полустанке Жуляны в апреле 1888 год?

       ― Пока, ты, Эрика, озадачивала меня хитрыми вопросами, я раскидывал мозгами. Что  получил от сего? Итак, каким образом тупой нанаец, служивший в усадьбе доктора Самойленко истопником, оказался на месте преступления у полустанка Жуляны? От усадьбы доктора Самойленко до Киева, и от Киева до Жулян 10 верст. Доказательство. Нанаец сказал, что доктор отдал ему  мокрый бушлат и приказал сжечь одёжку. Не вез же доктор промокшего Тимошу до Киева и там отдал куртку нанайцу? Стало быть,  нанаец знал о предполагаемом злодеянии и дожидался прибытия поезда инженера Матвиенко. События на чугунке потекли не так, как задумали преступники: старик Матвиенко, человек недюжинной силы, дал отпор Аркашке, в итоге, утопил малого.

     Появился дежурный поезд из Киева, служащие забрали с поля боя Тимофея Олифирко. Осмотрели место происшествия и вернулись в Киев. Куда делся чукча? Он вернулся в имение доктора Самойленко по секретной тропе; эту стежку проложили, наверняка, цыгане.

    Следует: доктор Самойленко приютил у себя  цыганский табор, который промышлял и грабежами, и убийствами. А теперь, Эрика, расходимся по комнатам и койкам: утро вечера мудренее. Согласна?

      ― Так точно, господин тайный советник, ― отозвалась девушка и намерилась покинуть кабинет.

       ― Эрика, хочу заметить, что при царском режиме я мог быть только коллежским советником.

      

      

  

  Глава 16, в которой автор расскажет о том, как Дикин Илья Валерьевич, и Эрика снова отправятся в Поташский монастырь к Черному колодцу, чтобы встретиться с вероятными убийцами Арнольда Шмакова

         

                                                      Из записей мэра Дикина.

     

      Я добрался до своего ложа и камнем рухнул на него; утомление околдовала меня. Со мной случилось то, что случается только с сильно изморившимися людьми; проснулся внезапно; нестерпимо ударяет в нос дух чабреца и полыни. Где я? В поле? Размежил веки. Взор замкнулся на месяце. Полнолуние. Чуть-чуть Луну трогают облака. Мне кажется, что небесное светило быстро-быстро мчится по небу.

      Вбежала в номер гостиницы Эрика со словами: «Илья Валерьевич, пора завтра- кать и готовиться к поездке к Черному колодцу. И главное: я, господин мэр, сяду за руль, и мы поедем в монастырь  кружной дорогой, а не той, по которой ехали.

     Мне не следовало соглашаться с девчонкой, но в этот день и в этот час мне захотелось отдаться сущему отдохновению. В самом деле, мне, городскому  жителю, родившемуся в столице, выросшему в столице, получившему университетское образование в столице, живущему в искомом городе, не грех вкусить сельской идиллии, которую я вправе назвать святой безмятежностью.

      ― Садись за руль, Эрика. Скорость строго 50 километров, ― сказал я. ― Но, но, лошадка, поехали!

     Дорога, пролегающая от села А. к селу Б. недурна: настоящая асфальтная полоса, но узковата: не разъехаться двум грузовикам. За пределами шоссе торжествует строй акаций. Мы проехали километров пять, автомобилей не повстречали, однако высмотрел бетонный монумент, украшенный  проспектом, сообщавшем человечеству: здесь земли колхоза «За победу коммунизма». Мелким шрифтом дописано: колхоз организован в 1937 году. Подумалось, что честной народ не забыл великого строителя социализма товарища Сталина, быть может, поэтому отечественный селянин с недоверием относится к капитализму, идущего с запада  и пытавшегося оккупировать нашу землю.

    Заметил дорожный знак: Носовка. До села ни то 3, ни то 30 километров. Неразбериха.

       ―  До этой деревенька километров 15, ― подала голос Эрика. ―  За деревенькой будет развилка: обе дороги охватывают кольцом поташский лес с монастырем, проходит  через четыре села: Жабинка, Енотаевка, Лосево, Архаровка и соединяются в Низовке. Сообщаю о моем открытии: окружная дорога, почти идеальная окружность; пять сел, при фантазии, представляют собой вершины пятиконечной звезды, которая вписана в окружность. Сердцем пентаграммы является руины монастыря. А Черный колодец, это центр хитрой пентаграммы Соломона. Так и хочется сказать, что в этих краях демоны завелись? Что скажите о моём великом открытии, Илья?

      ― К словам доказательства, Эрика, можешь приложить?

      ― Пока нет, господин мэр, ― отозвалась Эрика, скорбно улыбнувшись мне.

      Наш диалог был прерван благим криком: «Трасця его матери»!

     На перекрестке материализовалась пара коней, возница и телега, заваленная вся- кой всячиной.

      ― Тпру! ― выкрикнул мужик.

      Лошадки замерли.

      ― Эй,  вы, в американской тачке, нацелились убить сердешных конячек? Yankee go home, ― сказал возчик и спрыгнул с телеги, ― однако, вы прошены, mister and miss. Все-таки и я немного страдаю профессорской рассеянностью.

     Хотя утро было жаркое, но на говоруне длинный до пят брезентовый плащ, на голове войлочная шляпа, прожившая немало лет, выглядел мужик лет на сорок пять.

      ― Я малость растерялась, ―   сказала Эрика.

     ― Кто-то теряется в городе, miss, а кто в  поле? Всякое бывает. Однако, пани, я вами восхищен: на этой дороге всего один столб,  который здесь простоял со времен второй мировой войны, а вы раздавили его. Кстати, и о вашей машине? Кажется, ее нужно слегка подремонтировать.

      Мы с Эрикой выбрались из форда; капот машины  разбит вдребезги.

     ― Моя пара  гнедых  доставит вас в село за пару долларов. За десятку починю заморский экипаж, за доллар подам вам обед, всего: тринадцать долларов. Моя хата сразу за поворотом. Забирайтесь на воз, машину бери на буксир.

      ― Кстати, о фактах,  меня зовут Петром Цыбулька, ― сообщил малый. ― А те- перь поехали. Ого, родные, Но-но, ―  взмахнув кнутом над парой меринов, вскричал мужик. ― Вы, наверное, ученая братия? Вижу, что сокровища будете искать? В нынешние время каждый второй горожан ин ищет в нашем монастыре сокровища.

       ― Ветра в поле ищем, Петр, ― ответила Эрика.

     ― Кстати, о ветре. Заметил троих субъектов пару недель тому. Разговаривал с ними. По их словам они тоже ученые, но по физиям, сущая деревенщина и языком не льстить и врать, а доски строгать. Вот вы, паны, другой марафет: лица настоящих интеллигентов, речь благородная.

     Я оценил взором Петра, размышляя над тем, как расспросить его о приметах любителей старины так, чтобы крестьянин не заметил моего любопытства, но тут он выкрикнул: «Нина, гостей привез! Городские»!

     Из калитки вышла крепкая женщина― истинная украинка: пряма в плечах, без намека на талию, с мощными руками и ногами.

    ― Собутыльников, Петро, привез? ― оглядев нас подозрительным взором, спросила она и принялась, прищурившись, разглядывать Эрику.― Дивчина, хороша, видно, не пьющая. ― Взгляд Нины смягчился,― Паны, проходьте в хату. Вашу машину на ремонт возьмем. У меня  в  селе Моторове не самая лучшая  мастерская на Украине, однако, ― прибавила она с показной небрежностью, ― народ,   до сей пору не жаловался, ― тут женщина глянула  на меня пронизывающим взглядом и закончила мысль, ― вижу, вам срочно нужна другая машина? У нас и прокат есть.

     ― Мы торопимся, мадам Нина, и с удовольствием возьмем авто  на прокат, ― сказал я, ―  а вечером  вернемся и тогда познакомимся ближе.

      ― Петро, подавай карету, ―властным голосом приказала мадам.

      Из двора усадьбы выкатился внедорожник «советских времен».

     ― Если машину берете с водителем, она будет без оформления документов, ― сообщил Петро, ― и дешевше.

      ― Мы оставим документы и свою  машину в залог, пан  Цыбулька, ― отозвался я.

      ― Я вам крупно пригожусь, паны, и знаете и почему? Простите за любопытство, но должен заметить: в вашем авто  случайно засек спутниковую карту  Поташского леса с пентаграммой Соломона.  Сообщаю, что такую же карту и такую пентаграмму видел в руках у тех типов, которые выдали себя за ученых. Еще двадцать долларов за сообщение.

     ― Однако, пан Цыбулька, ― возвысил я тон, пораженный бесцеремонностью мужика, отступив от него на несколько шагов,― вы мастер вести переговоры. Зачем нам типы, у которых спутниковая карта, как у нас и почему мы должны платить вам еще 20 баксов?

     Петр устремил на меня живые черные глаза, на уста легла плутоватая улыбка  крестьянина.

      ― Что есть, то есть, господин ученый, нам мужикам надо ухо в делах держать востро с панами,  да и живем мы бедно, ― ответил Цыбулька, ― я думаю не только о своей выгоде, но и том, что смогу узнать хитрецов, которых вы ищите, вот почему я запросил еще 20 долларов.

     Вызывающий вид собеседника разрушил иллюзию простоватого деревенского увальня.

       ― Ладно, согласен, мужик. Теперь прихвачу багаж из своей машины и  выплачу  доллары вперед. Округленно, 50 баксов.

      ― Нет прекословий, ― ответил мужичок, глаза его заискрились простодушной радостью.

        ― Если, Петро Цыбулька, не против, то за руль сяду я, ― подала голос Эрика.

     ― Нет прекословий, miss, ― отозвался Петр, ― но вот, что хочу спросить, прекрасные паны, немало типов стало интересоваться монастырем. Я тут смолоду живу и скажу, что такого в иные годы не было. На маевки городские приезжали в наш лес за грибами и все. Что стало интересовать ученых на руинах монастыря?

      ― Недавно археологи достали из монастырского  омута труп монаха, он проле- жал в топи со времен Хмельницкого,― ответил я, ― оттуда и пошло.

     ― Извините за тупость мою, ― выговорил мужик, ― а не мертвый  монах надоумил добрых людей нарисовать на карте пентаграмму и таким образом, что в вершину каждого луча пристроил  названия соседних сел. Если начальные буквы названий деревень сложить, получается слово: Желан, так честной славянский народ называет дьявола.

      ― По части дьявола, Петр, обращайся к Эрике Эдуардовне, ― ответил я, ― но в следующий раз.

      ―  Отвечу я вам, Петро, ― вмешалась в разговор девушка. ― Желан, это назва- ние речки, что протекала под Киевом. Там, в детстве, я проводила летние каникулы. Кстати,  Петро, о картах с пентаграммой, ― сказала Эрика, ― доложу: карты поташского леса с монастырем и пентаграммой продаются в любом киоске «Союзпечати»: и в столице, и в вашем городке, и в других городах, а демоны, это не вымысел  мертвых монахов, а коммерческий интерес. Вот и вся математика.

       Петр кисло улыбнулся, развел руками, дескать, всякое бывает.

       ― Поехали, спорщики, в монастырь, ― перебил я говорунов, мне показалось, что беседа может перейти в словесную баталию.

    

      Недавно я узнал, что поташский лес когда-то принадлежал мужскому монастырю, который, в прежние времена, назывался Потаённым, ибо прятался в таёжном лесу.  Во времена Богдана Хмельницкого обители присвоили название Поташский, так как монахи взялись вырабатывать поташ, который продавали мыловарам и стекловарам. В те славные времена сие производство приносило огромные барыши.

      Известно, что в 1660 году обитель была захвачена  подлыми поляками, разграбле- на, разрушена, ... ходили слухи, что исчезли и монахи из насиженных мест. Лес стал предметом вожделений многих дворян и, наконец, был присоединен к владениям графа Бирона I. Впрочем, вскоре он был заложен и допущен в продажу  с торгов. За истекшие столетия природа покрыла развалины монастыря богатым зеленым покровом настолько, что заглушила следы обители. О его существовании напоминала возвышенность, на которой торжествовало разрушенное строение, окруженное густым, непроходимым  шиповником.

    Однако в 70-х года ХХ века Председатель колхоза «Заветы Ильича» товарищ Чёрный Владимир, пугаясь туристов, уничтожающих районную достопримечательность, засадил все тропы и прогалины, ведущие к руинам, колючей акацией. Тщетно. Но туристы настырный народ и однажды обнаружили у подножья взлобка болотце. Они взялись за лопаты и отрыли подземный ключ; позже археологи обнаружили монастырский колодец, который и был причиной закладки монастыря: еще позже, студенты, обследовав лесные дороги, пришли к выводу, что все они вели в монастырь и по ним стекались паломники из Киева, Чернигова, со всего правобережья Малороссии. В архивных документах  ученые обнаружили доказательство, что иноки были прекрасными врачевателями.

      Впрочем, некоторым типам западала мысль искать в Поташском монастыре злато и серебро, но тщетны были усилия искателей счастья.

      ― Вы, прекрасные паны, ― разбил  громким голосом мои размышления Петр,― начнете изучение божьего храма с …

     ― Нам, Петр Батькович, назначили встречу у Черного колодца,― перебил я мужика, ― однако, нам надо увидеть господ-встречающих, первыми.

      ― А то, прекрасные  паны,  как бы и чего не случилось?  Опоздавшего могут  обхитрить? Так я понял вас?

        Я согласно кивнул.

      ― Та груда камней, которую видите и есть Черный колодец,― сообщил Петр. ― Выходим из машины и сразу в кусты, надо осмотреться. Не забывайте, что там и сям проклятое болото, смотрите под ноги.

     Я выбрался из машины, поднялся на крупный валун, снова отыскал взором колодец. С пригорка мой взгляд сосредоточился на убегающей перспективе и полетел по извилистой тропинке, вдоль стен почерней зелени, по притаившейся воде, среди кувшинок, лилий. Глубокое безмолвие, порой нарушаемое кваканьем лягушек, и буйные ароматы болотных дебрей, внушали мысль о царстве-государстве  колдуна Трояна.

      ― Хотелось бы полюбоваться на это местечко со стен  развалин монастыря? ― выговорила Эрика. ― Будь у меня талант живописца, взялась бы за кисть.

       ― Вы, прекрасные паны, не опоздали на свидание? ― перебил девушку  Петр.

       ― В приглашении время встречи от семи часов вечера до восьми, ― ответил я, ― придется подождать, Петр. А сейчас ровно семь часов пополудни. Осмотрим колодец и здесь не грех оглядеться. Пройдусь я, если не возражаете, ― и с этими словами  я спрыгнул с каменюки.

     Глухой звук разбитого стекла ошеломил нас. Мы  переглянулись, но разом вперились на автомобиль. Переднее стекло было украшено сетью трещин. Высмотрел я след от пули.

      ― Черные археологи постреливают из пневматики, ― подал голос Цыбулька, ― отгоняют любознательных туристов в любом виде. Нашли в развалинах какую-то мелочь, медяк, а он им золотым дукатом кажется. Зря это все, я тут облазил все норы и подвалы. Я тут поработал лопатой, обнаружил в одном месте, у дуба, на уровне болота полое пространство, взялся за кирку, откопал каменную лестницу, идущую в подполье, залитое водой.

       Снова раздался приглушенный выстрел, цокнуло стекло и растрескалось.

       ― Так вот я и говорю, пан и панночка, что археологи стреляют именно оттуда, но теперь со снайперской винтовки имени Мосина. Если вам охота, то я могу вас провести к стрелкам окольными путями, чтобы врезать по ним из тыла, а?

      ― Уже восемь часов вечера, ― перебила Петра Эрика, ― нам пора возвращаться домой: друзья на свидание не пришли.

      «Любительница духов «Красная Москва», записку которой нашли в куртке убито- го Шмакова, хитрей, ― подумал я, ― вероятно, писулька была придумана  для того, чтобы запутать следователей,  проявить  соперников и отделаться от них».

       ― Еще до восьми часов, Эрика, пятнадцать минут, ― возразил я, ― подождем.

     

    Теплый вечер, изумительно трепетный и звездный. В стремительном полете  проскользнула сова, где-то раздался отчаянный крик дневной птицы. Трагедия ночи. Подал голос во тьме соловей, отозвалась иволга. Тишина. Как-то внезапно опустился на низину туман. Завели радостную песнь лягушки. В торжественном гимне благодатной ночи взошла на небеса Луна. Голубые лучи холодного светила поглотили дымку.

     ― За руль сяду я, ― выговорила Эрика, ― я  отлично знаю секреты мест­ных дорог, ― если не возражаете, то поеду самым коротким путем.

      В ответ я ей улыбнулся, жестом указал на место водителя.

     Лучи фар выхватывали из тьмы египетской проселочную дорогу, камешки гравия так и светились волшебным ковром. Иной раз, иной камень ударялся о днище машины, а в мо­их фантазиях материализовалась веселая музыка. Иной камень был велик, а удар сильный, словно выстрел писто­лета, я оглядывался, остерегаясь, что взорвалась шина нашего авто. Уж, эти проселочные дороги! Какой-то умелец, из сельских жителей, нарочно выставит гвоздь на шоссе, что потешиться над горожанином. Снова обо­ротившись, я заметил свет фар далеко идущего за нами автомобиля.

      ― Однако, девочка, этот проселок истинная дорога в ад, а  автомобильчик, горный козлик: скачет на выбои­нах: так сяк, сяк так. Впрочем, мы не одни на дороге: за нами следует грузовичок.

      ― Он появился, как только мы выбрались за пределы  Поташского монастыря, ― откликнулась спутница, ― сначала грузовик шел медленно, а теперь прибавил скорость. Мысленно я с ними уже давно, Илья.  Я прибавлю газа, может, оторвемся от шалунов?

      Взревел двигатель нашего автомобиля, машина рванулась вперед. Я  заметил, что идущий за нами грузовик все приближалась и приближалась. Те­перь и мои мысли были прикованы к преследователям. Оценил размах фар автомашины гонителей; если это не «КамАЗ», я удивлюсь. Образно сказать, мы мчались стрелой над разбитой дорогой, порой касаясь её колёсами. Кабина «Нивы» превратилась в камеру пыток: раз за разом  мы ударя­лись головами о потолок, стенки салона, напрягая муску­лы, чтобы ослабить удар, наконец, дабы не выпасть из ка­бины.

      ― У них не «КамАЗ», а что-то замор­ское. Очень прыткие, они― заметил Петр.― Похоже, что нам придется бросить «Ниву» и бежать в лес, иначе они таранят нас. Что думает об этом  молодежь?

      Я не ответил, ибо Эрика произнесла восторжен­ным голосом: «Тут в полукиломет- ре тропа, мы пройдем по ней на «Ниве», а грузовик нет.  Держитесь, товарищи»!    

    Резкий поворот, скачок на сиденье машины, в гла­зах потемнело, так как до невыносимой боли прикусил язык, ощутил вкус крови во рту. Пришел в себя в тот момент, когда Петр захлопнул отворившуюся дверь автомобиля. Левый глаз Цыбулька отек, не глаз, а какая-то щель.

       ― Ты, Петр, теперь наполовину китаец, ― рас­хохотавшись, сказал я.

       ― Азартная вещь, погоня! ― вскричал Петр.

     ― Какой русский не любит быстрой езды, господа,  ― вскричала Эрика. ―  Ощущения обостряются, если начинаешь понимать, что дичь это ты, а?

       В обзорное зеркало заметил, что грузовик пролетел мимо поворота, услышал, что ос­тановились, попятился назад, достиг поворо­та и замер.

     ― Перехитрила парубков  miss, гарна* дивчина, ― рассмеявшись, сказал  мужичок, ― дальше дорога пойдет между узкого разъема скал, они там застрянут. Хочу тебе сообщить, пан Илья, наши гонители не ме­стные жители, не знают дороги: какие-то плохие хлопчики.

       ― Тормози!  ― велел я Эрике. ― Стоп. Пора из дичи превратиться в охотников. Спрячем «Ниву» среди валунов. Здесь спуск. Сделаем вид, что уходим от погони, потом выключим фары.

       Проехали ещё и укрылись между скал.

           

 

       Дабы доказать преследователям, что мы отступаем, взялись затенять свет фар. Без сомнения, игра лучей све­тильников была сущей авантюрой, враги могли разгадать наш план, но в тот момент мне чудилось, что у нас нет иного выхода. Смекалка города берет.

     Оставив Эрику за рулем, мы с Петром под­нялись на взлобок, чтобы определить намерения против­ников. В шагах тридцати от неприятельского экипажа промелькнули две человеческие фигуры. Рассмотреть молодцев в сумерках притушенных огней было затруд­нительно, однако на мгновенье мне бросился  в глаза мощной стати мужчина. Судя по суетливым жестам громилы, он решал коим образом продолжить путь. Мы подкрались еще бли­же к говорунам, прислушались. Сущее бормотание, пре­рываемое матерщиной бранью. Разглядели автомобиль, действительно «КамАЗ».

      ― Вернемся к машине, Петр, ― шепнул я  мужичку. ― Ли­шим их преимущества; прострелим переднюю шину. Согласен?

      ― Надеешься, Илья, попасть в колесо из рогатки или у тебя есть ствол?

      ― Кое-что, Петруша, есть!

     ― Пистолет?  Да   ведь с такого далекого расстояния трудно попасть в шину, ― возразил Петр.

    ― Есть надежней инструмент,  ― ответил я, когда мы доб­рались до нашей машины. С этими словами я извлек из багажника снайперскую винтовку.

    ― Однако, Илья, я так и думал, что вы не простой человек: лицо у вас интеллигентное, но очень лукавое, прямо лейтенант Коломбо.

       Мы переглянулись и тихо-тихо рассмеялись.

     ― Отчего мужчины хохочут? ― спросила Эрика, но ответить я не успел, ибо взревел двигатель тяжелого грузовика. Мы с Петром кинулись на вершину взлобка. «КамАЗ» мне  увиделся настоящим танком, так как ревел он, как танк и та­ранил своей мощью огромные булыжники. В метрах пя­тидесяти от грузовика я выстрелил в скат машины; ав­томобиль остановился, двигатель заглох.  Парни выско­чили из кабины, взялись озираться. Нельзя было отказать противникам в сообразительности и смелости; они ко­роткими  перебежками  стремились к нам.

      ― Врубай фары и двигатель, Эрика,  ― крикнул я.  ― Следуй за нами.

      ― Не автоматы ли у них, Илья,  ― шепнул Цыбулька.  ― Положат нас, как зайцев.

    ― Это не Америка, ― отозвался я. ― Тонка кишка у нашего отечественного бандита. Цель их, напугать нас и отвадить от дела.  Зададим им перца. Вперед!

   ― Есть вперед!  ― выкрикнул Цыбулька, и мы устреми­лись навстречу противникам. Раздался выстрел. Петр взмахнул руками, опро­кинулся на спину.

      ― Ранили в ногу, сволочи,― прошептал он, когда я приник к нему. ― Задай им перца, боец, по самую глотку.

      Меня покорила горячая дрожь. Почудилось мне, что волосы стали жечь голову; оценил взглядом врага, по­разившего выстрелом приятеля. Пришла на ум скорбная мысль, что виновен в ранении товарища. Я закричал диким, звериным голосом, но бешеным усилием воли овладел со­бою. Неудержимый гнев ― спутник поражения. Выхватил из-за пояса пистолет. Выстрелил в воздух. Бандит, издав крик, кинулся прочь. Передо мной возникла спина неприятеля, чудесным образом высмотрел впадину на его шее, иной раз прикрываемую длинными волосами. Мелькнула мысль всадить в мишень пулю, но отринулся от этой не благоразумности. Прыжок, второй; сбил с ног бандита. Стремительное падение наземь, противник затрепетал подо мною, но вот оцепенел от моих ударов.

      Усталость. Ощущаю неживую пустоту в теле. Во всю мощь грохочет, как молот по наковальне, сердце. Бум-бум-бум. Грохот отдается в голове. Вспомнил о втором  противнике. Он сгинул. Решил взглянуть на его лицо, перевернул оного на спину и едва не вскрикнул; я зрел некрасивую женщину запредельного возраста. Не очень щедрого све­та небесных звезд хватило, чтобы рассмотреть ее отврати­тельную физию. Лик обезображен глубокими и широ­кими морщинами; воистину  ― физия, сплошная морщи­на.

      ― Ну и уродлива ты, старуха, ― невольно вымолвили мои уста.  ― Призрак из усыпальницы.

       Внезапно веки женщины растворились, холодная ярость от­разилась в глазах.

     ― Я, сукин кот, узнала тебя, ― хриплым голосом выговорила старуха, ― и признала еще у колодца. Ты тот самый тип, который выдавал себя за священника. Ты сказал, что родственник по материнской линии моей внучатой племянницы, Эрики.

       ― Ты с ума сошла, ведьма, ― возразил я. ― Что ты бормочешь?

       ― Повтори, что ты сказал?  ― глухим, надтреснутым голосом выговорила она, ее лицо покрыла мертвенная бе­лизна. ― Никому не дано меня оскорбить, лживый священник. Какая я стару­ха?

       «А ведь это горбунья Алиса Олифирко,  дочь Тимофея, ― подумал я, ― ей сейчас семьдесят, а она проворна, как тридцатилетняя барышня. Благосклонна к ней судьба, но злости чрезмерно много».

      Подчиненный острому приступу любопытства коснулся ее спины: горб так и обжёг мои пальцы.

      ― Помогите мне кто-нибудь,― страшным голосом вскричала старуха, ― этот извращенец меня лапает. Он обозвал меня каргой.

        ― Эй, мужик, брось женщину, ― выговорил тип с армянским акцентом, ― давай поговорим по-мужски, ―  с этими словами малый приблизился ко мне.

       «Нервный народ армяне, надо его взбесить», ― подумал я.

        ― Ты ошибся, козел, если эта карга женщина, то я принц Уэльский.

      ― Кто здесь козел, извращенец, ― выговорил громила. ― Смерти от кинжала Артура ищешь?  Здесь законы гор: хочу, зарежу, хочу ― жизнь тебе подарю.

       ― Отомсти, Артур, за старуху, отомсти за козла! — подала голос почтенная да- ма.  ― Пырни финочкой в самое сердце священнику.

      Мне удалось вырваться из объятий бабули и  тут, точно во мне была стальная пружина, вскочил на ноги, ударом ноги в пах свалил армянина. Боль в затылке, сознание стало тускнуть.

    ― Пристрелил бы тебя, священник, но это не по-киллерски. Тебя мне не заказывали.

      ― Хоть рожу, рожу распаши ножичком, ― исте­рически взвизгнув, выкрикнула она.

       ― Я не мясник, госпожа, а джентльмен. Ты мне заплатила только за то, чтобы я напугал врагов и запретил им касаться тебя и искать. Предупреждаю тебя, священник и твоих однокамерников, забудьте Ганну на веки вечные, или я вас зарежу.

 

     Пришел в себя от саднящей боли. Ощупал го­лову. Рана запеклась. Вспомнил кликушу, ощупал лицо.

      ― Забыл ты, Илья, что их было трое. Хватили тебя кастетом по голове, ― заме- тил Петр, ― обой­дется только сотрясением мозга, мне то­же повезло: сквозная рана ноги. Это очень хорошо. Что плохо?  Не знаю, куда делась Эрика. К тому же угнали наш внедорожник, а до ближайшего жилья километров десять.

       ― Я здесь, герои, ― донесся до нас голос Эрики, ― вовремя успела смыться.

       ― Если так, товарища, нам следует собираться в путь. Петр, как «КамАЗ»?

       ― Шины  прострелены твоей умелой рукой, Илья.

       ― Пойдем   на   грузовике  задним   ходом, ― предложил я, ― лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

       Когда мы нацелились взобраться в кабину машины, послышался шум двигателя приближающегося автомоби­ля. Появился джип капитана милиции Буркова.

       ― Вижу, что вас отделали в полной мере?

      ― Как ты, коллега, догадался искать нас в сих краях? ― спросил я, сделав вид, что не заметил иронии.

      ― В вашей машине оказался радиомаячок, ― сообщил капитан Бурков, ― наш бизнесмен, Петро Цыбулька, установил на всех своих «прокатных» автомобилях радиомаяки, которые регистрируются  милицейскими пеленгаторами, вот и весь компот.

      ― И этого следует: мы можем наблюдать за старухой и ее гориллами до тех пор, пока они едут в «Ниве», ― сказал Петр, хмыкнув.

      ― Садимся в джип, следопыты, и поехали за хулиганами, ― приказал капитан. ― Вижу по дисплею, что хулиганы выбрались на киевское шоссе и гонят в столицу.

 

      

 

         Глава 17, в которой в имение доктора Самойленко Глеба прибудет его друг становой пристав Красовский Николай Ильич со своей приемной дочерью красавицей Светланой, и о том, как полицейский пристав продолжил расследование убийства инженера Матвиенко.

 

                                  Из записок Тимофея Олифирко 14.08.1888 г.

 

       «Тимоша, тебя колдунья мало излечила,  ― сказал нанаец, ― значит не настоящая она. Завтра придет другая, еще лучше; она разберет тебя и соберет, разберет и соберет, и станешь крепким, как северный олень.

     Боль в голове ошеломила меня. Меня окружает безбрежный мир, ослепляя. Смежились сами по себе веки, потекли по щекам слезы, загрохотали в голове барабаны. Боль, боль, боль в голове. Страдания невыносимы. Мне чудиться, что я  не жилец на белом свете. В самом деле, кто я такой?  Полужилец, полумертвец, однако есть еще надежда, что буду мертвым, наконец. Материализовалась пред моими глазами нагая дама в маске: с большей силой ударили барабаны. Барабанная дробь дробит мой мозг. Вдруг звук барабанных палочек иссяк. Мощный хорал, напомнивший реквием Моцарта оглушил меня, но тут умолк.

      ― Однако, барин, сними с себя бушлат, худо тебе от него,― сказал нанаец.

     ― Проведи меня, Толик, к дому. Надо хорошо выспаться и хворь сгинет», ― я совлек с себя бушлат, устроил ее под мышкой.

      Судя по тому, что нанаец не спотыкался даже там, где встречались ступеньки, он был необыкновенно зорким, как иной охотник или ему этот двор был хорошо знаком.     

      Как-то неожиданно понял, что Толик, человек, которому доверяют в доме и что мне не следует его опасаться. Не включая света, прошли через темные залы усадьбы, поднялись на второй этаж и оказались в моей комнате. Я усилил свет газового фонаря, кинул взор на нанайца. Толик был в прекрасном расположении духа, мне почудилось, что его физия сияла, как Луна.

      ― Толик, как твое нанайское имя, из каких ты краев?

      ― Хатуни, назвали меня гольды: мама и папа, ― отозвался нанаец, ― а родом я из низовья Амура. Доктор нашел меня во Владивостоке на вокзале. Моя хворала больно, умирала. Доктор вылечил меня. Два месяца мы добирались на лошадях до Иркутска, а там  моя ехай на поезде. Ууу!

      ― Ты разве гольд, а не нанаец?

      ― Моя все равно: гольд Хатуни, нанаец, Хатуни.

     Постучали в двери комнаты. На пороге появилась Баваль. Я оценил ее присталь- ным взором: не с ней ли я занимался любовью? Не поднять подол ее платья?  Она предназначена для моих утех. Ей можно приказать остаться на ночь, но я  болен.

      ― Тимоша, ― сказала она,― если вам не нужен Толик, пусть идет баньку топить.

 

      Когда нанаец и цыганка удалились, я почувствовал большое облегчение: мне надо приняться за исследование документов, которые передал мне дядя. Я извлек пакет из кармана бушлата, положил на стол, зажег керосиновую лампу и прочел:

 

           «Отчет по делу ограбления почтового вагона на полустанке

           «Жуляны», апреля, 13, 1888 года.

           Титульный советник Матвиенко С.С.

 

     ― В документах есть то, из-за чего убили дядю Степана, ― пробормотал я и открыл папку. В глаза бросился формуляр, исписанный синими чернилами убористым почерком:

    

    «Его сиятельству графу Толстому Дмитрию Андреевичу, Министру Внутренних Дел от титульного советника Матвиенко Степана Степановича,, директора Киевского пассажирского  железнодорожного вокзала.

 

                                                             Прошение

    Ваше сиятельство, Дмитрий Андреевич, прошу  Вас  рассмотреть поданное прошение, ибо считаю важным доложить о  новых фактах ограбления почтового вагона на полустанке «Жуляны»  апреля 13, 1888 года, упущенных  служащими сыскной полиции.

   

     Столичной  прессой  были распущены  слухи, что служебный поезд, следовавший из Киева в Одессу, сошел с рельсов около шести часов пополудни, ибо компания акционерного товарищества господина Бейтлера положила на грунт дешевые и изношенные рельсы, которые не выдержали веса нового современного паровоза серии Т - 0-3-0 инженера Гартмана.

      Как известно катастрофа привела к взрыву котла паровоза: взрыв вызвал пожар в линейном составе, а в частности, в  почтовом вагоне, в котором доставлялись из Киева в Одессу крупная сумма денег порядка полумиллиона рублей в ассигнациях.

     В катастрофе погибли два машиниста и кочегар паровоза, заживо сгорели в почтовом вагоне инкассатор и сопровождающее  финансовый пакет лицо.

     Группа экспертов провела расследование и обнаружила следующее:  к аварии служебного состава привели не изношенные  рельсы, а то, что рельсовый путь был разобран на участке около десяти метров. Это злоумышление под №1.

     Второе: почтовый вагон, несмотря на соответствующие инструкции, был не металлическим, а деревянным, что способствовало развитию пожара.

     Третье: Хуторянка  Мигай Мария, проживающая недалеко от железной дороги, рассказала Экспертной комиссии следующее: она с работницей железной дороги сажала картофель в огороде. Послышался шум приближающегося поезда, затем раздался взрыв. Женщины поспешили на  место происшествия. Паровоз и поезд горели во всю силу.  Возле паровоза лежали, обугленные трупы машинистов и кочегара.  Сумели разглядеть женщины в сумерках наступающего вечера и  мужчин грубой наружности. Тарабарская речь, смешанная с украинским языком, выдавала в них цыган.

       Ваше сиятельство, Дмитрий Андреевич.

    Местные болота считаются непроходимыми для обычных людей, ибо сильна трясина, однако романы  нашли убежище в  топях, дабы спасаться от закона после бандитских налетов. Если сложить указанные мною факты, то можно придти к выводу, что ограбление почтового вагона и похищение более полумиллиона рублей было проведено цыганской братвой, но подготовлено незаурядным человеком, который приближен к дирекции Юго-западной железной дороги. Впрочем, Дмитрий Андреевич, некоторые особы министерства утверждают, что свидетельницы, якобы, в самом деле, видели  на месте преступления, не цыган, а гоблинов.

       Господин министр.

      Прошу Вас рассмотреть прошение и дать ход расследованию. Докладываю, что юридическую консультацию дал мне  становой пристав Красовский Николай Александрович, который прославился своими ратными делами в деле уничтожения  преступных элементов.

    Зачинщик преступления: Старший помощник министра  Самойленко Г.М.    Титульный советник  8.08. 1888 года   Матвиенко С.С»».

      ― Похоже, Эрика, ― сказал Дикин сердитым тоном,― в почтовом вагоне не было золота на сумму 588.000 тысяч, как мы читали в протоколе допроса Ганса Бейтлера, а только ассигнации. Доказательство: докладная записка начальника вокзала Матвиенко Степана, деревянный вагон, который сожгли по двум причинам: чтобы скрыть ограбление и чтобы убийства инкассатора и охранника. Думается, цыгане застрелили или зарезали служащих железной дороги;  стало быть, на телах погибших остались следы холодного оружия, может, и пули в теле. Допускаю, что где-то найдем результаты судмедэкспертизы.

       ― А что нам даст сей документ столетней давности, Илья Валерьевич?

      ― Цыгане не убийцы, а грабители и убивают православных христиан в крайнем случае, к тому  знают, что в болотах их искать власти не будут: не зачем им убивать. Полагаю, что среди бандитов были и славяне, организаторы ограбления, они и  умертвили охранников. Это наводит на мысль, что убийц могли узнать кто-либо из служащих. Возможно,  из-за этого был убит  инженер Матвиенко Степан Аркадием Моруковым, причем, на том  же самом месте. А теперь, Рика,  почитаем вырезку с газеты «Киевский телеграф». Хроника: происшествия.

    «Недавно газета сообщала о трагической гибели пяти человек на Юго-западной железной дороге в районе полустанка Жуляны; с рельсов сошел поезд. Теперь снова скорбное сообщение. 21 числа сего месяца на хуторе Безгин в своем доме найден труп  хозяйки дома, Мигай Марии Карловны: она была задушена головным платком. Ведется расследование, а в десяти километрах от усадьбы Мигай нашли труп зарезанной работницы железной дороги, которая была тоже свидетелем ограбления почтового вагона.

      P.S  Есть мнение специалистов, что эта дамочка была очевидцем ограбления служебного поезда № 1346.                              

         Собкор Стецько Ф. Я.».

      

      ― Вот так сообщение, Илья Валерьевич, ― прошептала Эрика, ― наверное, Мигай прикончили в своем доме и не случайно. Так?

        ― Больше об убийстве Мигай не сказано ни слова, ― ответил Дикин. ― Впро- чем, Эрика, дальше в дневнике пошел материал Тимофея Олифирко о Красовском Николае, госте доктора Глеба Самойленко. Я и не мог мечтать о том, что прочту когда-нибудь записки о моем  знаменитом пращуре, грозе бандитов киевской губернии.

    

    

 

      Глава 17, часть 2, в которой автор вернет читателя к дневнику Тимоши Олифирко.

      

                                                Из дневника Тимофея Олифирко

   

      Красовский Николай Ильич должен прибыть в имение доктора Самойленко  ров- но в 12 часов утра. Известный следователь вникнет в суть убийства дяди, найдет людей, которые наняли душегуба Морукова.

      Мои мысли вдруг сделали скачок: «С ним приедет  и его приемная дочь Светлана, Ей шестнадцать лет и она очень хорошенькая». С этими словами я взял фотография девушки, которую она переслала мне курьером. Тетя говорила, что Светлана возглавляет Благотворительный центр «Воскресение», который помогает излечивать хворых.

    Странное желание околдовало душу; мне захотелось не только узреть ее немедленно, но и завести с ней умный разговор о нашем Господе Боге.. Впрочем, сие глупо.

   

       В эту ночь не мог заснуть, мне следовало каким-то образом узнать, кто предавал- ся любовным утехам со мною в бане. Бессонница истязала меня. Я  глянул на окно, матерясь оттого, что оно закрыто. Распахнул окно. Торжествовала тихая и теплая ночь. По неведомым причинам, подкрутил фитиль в керосиновой лампе, стоявшей на ночном столике. Как-то внезапно заметил  подле лампы букет орхидей. Пока я дремал, кто-то принес в мою комнату букет. Орхидеи так и благоухают; снова лег на кровать. Долгое время, стараясь заснуть, метался под  жарким пуховым одеялом, однако, когда сел в кресло, задремал.

     Размежил веки внезапно. Предо мной стояла  леди исключительной красоты. Чудесным наитием я признал в ночной гостье  дочь Красовского Николая Ильича, однако спросил строгим голосом.

      ― Мне будет лестно знать, голубушка, как ваше драгоценное имя? Неужели, Светлана?

       Девушка улыбнулась, но улыбалось только лицо, глаза были насторожены.

     ― Именно, Светлана, ― отозвалась она,  пожала плечами, чем привлекла внимание к  гордой стати. ― Если Тимоша, здоров, то  поспешим на бал.

       Наши глаза встретились.

       ― Я готов идти на бал и до утра танцевать в долине танцев вальс, ― сказал я и поднялся с кресла, приблизился к девице и поцеловал ее в щеку.

      ― Прежде, чем отправиться в долину танцев, Тимоша, мы должны празднично одеться.

       В тот же мгновенье на мне белый  фрачный костюм, а на Светлане, белое бальное платье. Я понял, что вижу удивительный сон.

     Грянула полька, мы сошлись в танце. Но музыка пропала, а я узрел себя в больничной палате под ворохом простыней. Рядом стоит Светлана. Сами по себе набежали на мои уста странные стихи:

                    

                              

                     

                          Нежный голос  с неба долетает

                          Орхидей струиться аромат,

                          В златых чашах свечи оплывают,

                          Ночь проходит, не ввернешь назад,

 

 

      Я пробудился, словно меня  хватил плетью по лицу. Кабинетные часы отбивали одиннадцать часов.

     Скоро приедут Красовский и его дочь, Светлана. Я вспомнил ночной сон, в котором я целовал ее в щечку. Почему-то грусть полонила моё сердце и душу.

       Легко позавтракав, поспешил на мансарду, чтобы улицезреть, как в имение докто- ра прибудет экипаж Красовских.

      Около двенадцати часов пополудни на проселке появился щегольский экипаж с парой лошадок, так называемый фаэтон, появившейся на украинских дорогах пару лет тому назад. На облучке сидел кучер в ливреи, в экипаже я высмотрел Николая Ильича Красовского и его дочурку Светлану.

     Некоторые мужчины льстят себе надеждой, что военный мундир более к лицу, нежели гражданское одеяние. В самом деле, уважаемые читательницы,  ведь, как  привлекателен  субъект в мундире, украшенном рисунками из серебряной нити, серебряными эполетами, галунами.

      Появилась на балконе моя тетя, пожав мне руку, улыбнулась обычной улыбкой. Ничего необычного между нами ночью не случилось. В бане я предавался утехам с цыганкой.  В самом деле, утро вечера мудренее.

     ― Впервые, Тимоша, вижу Николая Ильича в парадном мундире, ― заметила Оксана, ― что случилось с ним?

       ―  Может, тетя, он хочет понравиться тебе?

    ― Всякое может быть, племянник, но повода для сего  я не подавала, ― откликнулась Оксана и похлопала мне пальцами по челу. ― У стариков мозгов мало, поэтому они так и тянутся к красивым женщинам, как дети к игрушкам. Тимоша, глянь на девчонку. Светлана само Совершенство.

      Гостья была в бархатном платье зеленого колера, в руках у нее была  изящная корзинка с фруктами. Я смекнул, что подарок предназначен мне, болящему герою.

       Внезапно на мансарде появился Глеб Моисеевич со словами: «Точен Красовский, как швейцарский хронометр. Айда встречать гостей, мои голубчики»!

    Я кинулся очертя голову к Светлане, так как мне хотелось немедленно познакомиться с очаровательной малышкой. Откровенно говоря, я не теснился с однолетками уже много месяцев и жаждал общения: игр, приятных разговоров о книгах, о гордости человека, о поэзии. Однако узрел её распростертой на сиденье фаэтона, несчастную, изнуренную жарой. Посему поспешил взять из ее рук корзинку, поставил кошелку на облучок рядом с кучером и помог бедной выбраться из экипажа. Мне подумалось: она легкая, как перышко, которое может в любую минуту унести ветер. Впрочем, было безветренно.

      Мой глаз отметил, что Светлана излучает красоту мучениц, которых  любили писать живописцы эпохи Возрождения.

        Решил, что и мне следует написать ее портрет.

     Стройная, тоненькая с каштановыми волосами и зелеными глазами, нежным цветом лица, она поразила мое воображение: такой она должна остаться на моем полотне.

      ― Тимоша хороший художник, ― сообщила тетя, прознав о моих мыслях, ― Светочка чудо хорошенькая. Живописцам, наверное, приятней писать портрет красивых женщин, как Света? Так?

      Я кивнул со словами: «Выходит, так, тетя» и тут сравнил лик Светланы и лик Оксаны. Я сделал открытие: удивительное очарование тети вдруг поблекла в лучах красоты и молодости Светланы.

       ― До обеда еще уйма времени, гости дорогие,― сказал  Самойленко, ― прошу к  шведскому столу, если кто-то хочет перекусить, а позже погуляем в лесу. ― Тимоша, ― обратился ко мне доктор, ― если ты чувствуешь себя ладно, не откажи в любезности Красовскому Николаю Ильичу, после небольшого отдыха, поговорить с ним о происшествии на полустанке Жуляны. Грабеж и прочее, которое закончилось убийством. Тут об этом знает каждый.

       Я согласно кивнул и нахмурился.

     ― Сборы на обед в шесть часов, друзья, ― прибавил Самойленко. ― А пока, Тимоша, покажи Светлане ее комнату.

      Когда девушка переоделась и вышла во двор, мы решили побродить возле усадь- бы. Я не считал себя тугодумом, однако теперь казался себе полным глупцом, так как почему-то представил себя влюбленным в Светочку. Ни одна толковая мысль не приходила мне на ум. Я вспомнил любимую тетю, которая всегда и вовремя давала полезные советы.  На помощь пришла Света.

     ― Тимофей, что вы думаете о Киеве? Ведь интересен наш город? Не хуже Петербурга, Берлина, Венеции? Вы бывали там?

      Я диким взором посмотрел на девушку, ведь мне никогда не приходили на ум, что когда-нибудь достигну столиц иных  стран, но тут услышал собственный голос: «Киев ― единственный город, в котором хотел жить до самого конца моего скорбного  и душного», ― ответил я и краем глаза посмотрел на собеседницу.

       Глаза девушки выкатились из орбит, лицо побагровело.

       ― Не рано ли вам говорить о смерти?

       ― Мыслей у меня умных в голове много, а вот сказать никак: дурак дурачком, ― жалобным голосом ответил я, ― а вы, вижу, мечтаете о больших делах? Вы будете важным путешественником, археологом?

     ― Я, Тимоша, бесповоротно отказалась от грандиозных планов? Мечтала о многом, отнюдь о многом, но решила стать хорошей матерью, честной женой.

   

 

 

       Глава 17, часть 3, в которой  пристав Красовский и Тимофей  вникнут в суть убийства  инженера Степана Матвиенко

 

      В 1888 году полицейскому приставу Красовскому Николаю Ильичу было трид- цать девять лет, но выглядел он на тридцать пять. Мужчина, герой и победитель.

    Человек без военного образования, выходец из народа, единственно, своей храбростью сделал прекрасную военную карьеру во времена русско-турецкой войны 1877-1878 годов. Воин  Николай был  тем  солдатом России, который первым воздвиг на Шипкинском перевале флаг  Российской Империи. Вольнонаемнику царь-батюшка Александр II присвоил чин капитана, подарил пенсию в 1000 рублей за год и отправил в отставку. Слава героям  Шипки!

      Однако Николай Ильич не нашел ничего лучшего, как вернуться на Родину в Киев поступить в полицию. Он не был типичным представителем поколения, воспитанного войной, не верил в воображаемое счастливое будущее, считал, что преступников следует уничтожать, как сорную траву, не жалея себя.  Благо, Николай обладал выдержкой, не принимал чопорность за достоинство, пустословие за красноречие; эти черты характера благословили его на ратные подвиги и подарили ему репутацию исключительно порядочного человека.

      ― Ну, что, Тимоша, пройдемся в лесок, тут недалеко ручеек. Поговорим о делах минувших, о трагической кончине твоего дяди, если точнее, убийстве, ― выговорил  таким ласковым и добрым голосом полицейский, что я едва не разрыдался от сего.

      ― Николай Ильич, ведь вы были знакомы с дядей Степой? ― спросил  я.

     Я оцепил дядю Колю взглядом: он был воплощением чистосердечия и виделся исполненным доверия. Мое сердце поддалось благородному впечатлению, а уже готов был рассказать о тайне гибели дядя, о жуткой гибели Морукова, но подумал, что, ни один факт не доказывает искренность слов Красовского.

     ― Вижу, Тимоша, по твоему личику, что ты не доверяешь мне? Меньше слов, больше дел. Факты. С твоим дядей мы были крепко дружны: служили вольнонаемниками в одной роте во времена войны с турками: он штабс-капитан, я рядовой. Мне было двадцать лет, ему около сорока. Случилось так, что мы были разом ранены шрапнелью, попали в полевой госпиталь и влюбились в медсестру Оксану, твою тетю. Буду открыт, что воздвиг я на Шипке российский флаг, твердо надеясь, что Оксана восхитится героем и полюбит меня. Увы! Она выбрала Степана.

      ― Вы, Николай Ильич, тот самый, Николка-водохлеб, как прозывала вас тетя: вы были большим любителем зельтерской газировки? Я видел в квартире старую фотографию: тройка, поедающая воду из стаканов: тетя, дядя и, наверное, вы?

      ― Именно, Тимоша, от прошедших времен осталась лишь старая фотография, ― откликнулся Красовский. ―  Чтобы не мешать  друзьям любить друг друга, я расстался с ними, когда они обручились.  Вот и вся история моей привязанности к Оксане, сынок.  А, теперь,  как говорится, мы посидим рядком и поговорим ладком: ты расскажешь правду,  как погиб Степа и кто убил  Степашку?

      Николай Ильич глянул на меня невидящим взором, потупился: с ним случился припадок молчаливого гнева. Это было молчание сильного духом человека.

    Я прежде не испытывал такого потрясения, как сейчас, соприкоснувшись с истинной  душевной болью и тоже опустил голову, и скуксился. Мне подумалось, что Красовский, немало странный человек, ведь он же знал об убийстве инженера Матвиенко, не раз бывал на месте преступления. Я хотел понять, что именно особо ранило его сердце?

    ― Извини, Тимоша, ― сказал Николай Ильич, сломав печать молчания,―  я немного не в себе, все потому, что  без конца размышляю о том, как убивали Степашку. Схватка с цыганами, так и стоит  перед глазами, мне слышаться стоны, стоны…

      ― Николай Ильич, ― перебил я пристава, ― о цыганах; не они зарезала дядю, его заколол Аркашка Моруков,

      ― Аркашка? Он же   хлюст и дрянь,   трус, живой труп, ты умом рехнулся, сынок, ― вскричал Красовский и в изумлении уставился на меня; на бронзовом лице материализовались глубокие темно-коричневые морщины. ―  Однако, сынок, вижу по твоему личику, ты не обманываешь меня. Уж, прости, как-нибудь, ― становой коснулся рукой своего сердца.

     Спокойная речь пристава и скупые жесты Николая Ильича  получили отпечаток скорбного величия.

     ― А теперь, Тимоша, расскажи все, что ты знаешь о наших делах? ― Красовский вперил в меня взор; в светлых желтоватых глазах таилась, как у демона Люцифера, исчезающая глубь. Подумалось мне, что в этом взгляде нет ни тепла, ни живого движения.

     «Ушлый криминалист Николай, аж страх берет, ― подумал я, ― врать ему не возможно, уж лучше молчать».

    ― Ты, сынок, рассказывай  только то, что тебе показалось необычным и невероятным. Итак,  ты, Тимоша, Степан и Аркадий отправились на охоту на поезде инженера Матвиенко  на жуляновское болото…

     ― Дядя и Аркаша пустились на болото на поиски дичи и зверья, я остался сторожить топку паровоза, чтобы печурка не угасла. Вдруг увидел,  бегущего во весь опор Аркадия, следом бежал Степан с палкой в руках, услышал благой мат, было очевидно, что мужчины затеяли драку. Паровоз заметил не сразу, а когда увидел, то понял, что он смешает господ драчунов со шпалами. Поезд прошел мимо, мне показалось, что Моруков попал под колеса локомотива.  Велика была радость, что дядя не погиб. Мы взялись искать труп Аркаши, но он оказался жив, восстал, как черт из табакерки и пустился  бежать, а дядя за ним.  Я погрузился в созерцание болота, надеясь высмотреть бойцов. Тут грянул гром, сверкнула молния. Какое-то ничтожное время я видел, как один мужчина свалил другого наземь и ударил его ножом в грудь. Дядя не носил с собою ни револьвера, ни финки, было очевидно, ранен был Степан. Я поспешил на помощь к дяде. Когда приблизился к гладиаторам, то  рассмотрел поверженного Степана и Аркашу со стилетом в руках.

       ― Отдай, салага, бумагу, которую  украл у меня Степан,― сказал Моруков.

      Не знал я, о какой бумаги идет речь, не было у меня и времени для раздумья, я согласно кивнув, сделал вид, что полез в карман  бушлата, но тут же ударом ноги сбил с ног Аркашу и все… Аркаша погрузился в трясину и был таков, Николай Ильич. Я кинулся к дяде; он передал мне пакет с бумагами и испустил дух. Последние слова его были таковы: «Береги бумаги, сынок, которые я тебе передал».

      ― Документ, из-за которого убили дядю у тебя, сынок, ― спросил Красовский.

      ― Да!

      ― Знаешь содержание бумаги?

    ― Почтовый вагон  был ограблен цыганами, но есть основания полагать, что организатор преступления, большой чиновник Министерства транспорта, ― ответил я.

       ― Были в документе указаны  имена конкретных лиц?

    ― На формуляре был фамилия и должность: старший помощник министра Самойленко Г.М. впрочем, фамилия была срезана искусно лезвием бритвы, но я прочел ее. 

      ― Ответ, сынок, лежал у нас под носом: Аркаша убил уважаемого человека, твое- го дядю. Моруков великий трус, но зарезал инженера Матвиенко, стало быть, есть иные люди, которых он боялся больше  тюрьмы.  Этим человеком оказался Самойленко, старший помощник министра. Наш Аркаша, Тимоша, бегал на побегушках у Самойленко. Вот почему министерство железных дорог не дало хода уголовному делу. Впрочем, Глеб Моисеевич, как ты знаешь, благополучно ушел на пенсию и теперь занялся знахарством; окружной народ лечит. Однако теперь неприятный для тебя вопрос: «Правда, что у Оксаны и Аркаши были «шуры-муры», как говорит честной народ?

    Я пожал плечами и опустил голову, дабы Николай Ильич, не заметил, как покраснел, наконец, молча кивнул.

      ― Тимоша, ты точно найдешь то место, где был убит Степан?

      ―  На двенадцатой высотке, ― отозвался я.

     ― Трясина у этих высоток не так глубока, не более трех метров, так что, если потрудиться, можно извлечь из топи Аркашу.

      ― Вы хотите труп вытащить из могилы? ― вскричал я и побледнел; озноб проб- рал мою  плоть до костей.

      ― В топи трупы, сынок, не гниют, ― отозвался Николай Ильич, глянул на меня пронизывающим взором, ―  Впрочем, эти места полны тайн. Когда-то, сынок, где сейчас болота, стояли каменные города наших предков; в те времена Борисфен не разливался  так широко по низине,  как сейчас и болот не было. Однако, сынок, вернемся к цыганам: что ты, в самом деле, там видел? Вспомни! А я расскажу тебе, что скрыло от властей следствие.

 

   

 

          Глава 18, в которой читатели  встретятся с мэром Дикиным и его командой, и в которой, четверо друзей пустятся в погоню за  старухой Ганной (Алисой) Олифирко.…

 

     

        ― Садимся в джип и поехали, ― сказал капитан, ― вижу по экрану дисплея, что хулиганы выбрались на киевское шоссе, это отсюда километров двадцать, и спешат. Поехали! А дороги здесь хреновые!

    

      Солнце взбирается на небесный олимп.  Провинциальный городок, по которому мы проносимся на бешеной скорости на автомобиле, залит белесым светом, усиленным отражением витрин магазинов и торговых лавок. Прытко скачут солнечные блики, как зайчики, по окнам встречных автомобилей, завершая картину чудесного утра. Сейчас мне не хочется думать о делах скорбных. Приходит на ум славная мысль: хорошо бы вообще не думать. Я глянул на Петра Цыбулька; его взор тяжел, настроение, очевидно, дурное. В самом деле, Петро пострадал от дорожных приключений больше всех:  угнана его машина, а камнем разбита  его голова.
      ― Товарищ Бурков, буду, прям, ― выговорил Петр, ― группой бандитов украдена моя «Нива». Любопытно знать, кто и когда мне вернет авто или деньги?

     ― Думаю, что никто и никогда не вернет ни машины, ни денег, Петруша. Чтобы меньше огорчаться, советую, как друг, забудь о ней. Представь, что твоей «Нивы» никогда и не было.

      ―  Если так,  я  отрублю грабителям головы!

      ― Хочешь мстить? Месть, сладкое обстоятельство. Месть, полезное обстоятельст- во. Почему тебе не позволить отомстить врагам моих друзей. Не вижу препятствий! Будешь запасным игроком в нашей команде, согласен?

     ― Так точно, товарищ  Бурков,― месть, это жизненная необхо­димость, так гово- рил Ленин. А вот давить курей, которых любил кушать вождь, это излишняя роскошь. Убавьте скорость.

       Мы переглянулись и разом стали хохотать.

      Мне вдруг подумалось, что в нелегкой суровой жизни искателей справедливости, какими был я, Петр, Эрика, и работник милиции, капитан Бурков, иногда выпадают дни, когда чудится, что ты баловень судьбы, что ты по-настоящему счастлив,  пусть даже, смех дарован случаем. Действительно,  разве не имеет право ратоборец насладиться этим днем на пороге больших потрясений?!

    Я почувствовал радостное облегчение, как командир, захвативший вражеский бастион.

      Я косвенным взором оглядел товарищей.

   Команда, в четыре человека. Бурков, капитан милиции, Дикин, в прошлом начальник уголовного розыска, ныне мэр города Вишневого, Цыбулька Петр, бизнесмен и крепкий мужчина, боец и храбрец, и Эрика,― девушка «не клади палец в рот, откусит».

     Машина  несется по дороге. Тропа асфальта выцветает, приобретая серовато-бе- лый тон. Поблекли оттенки леса, созревающих пшеничных полей. Вселенная выцветает, оставив миру истинные черно-белые колеры. Порой для славных  ратоборцев путешествие в автомобиле, это сущее отдохновение для души и сердца.

     Проселочная дорога иссякла, слившись с бетонной трассой. Шоссе охватывала с одной стороны кукурузное поле, с другой бесчисленное количество стогов. Внезапно с незримой высоты накатился на нас колокольный звон.

      ― Недалеко село, наверное, ― заметила Эрика.

     ― Не так звонят колокола, ― возразил Петр, ― может, где-то пожар. Поехали, капитан на звон.

   Путь  взбирался на крутую гору,  вот и взлобок. Я высмотрел строение, напоминающее пожарную вышку, сумел разглядеть на вышке типа, который колотил железной палкой по рельсе.

     ― Фермеры дуру гоняют, господа, ― сказал Цыбулька, ― наверное, кто-то в пьяном виде стог запалили, а, может, мужики от горькой опупели, и давай музыку играть?

      ― Зачем в рельс колотите? ― спросил я. ― Пожар что ли?

       Никто из наблюдателей не потрудился ответить.

    ― Какого черта молчите? ― возвысил  я голос и  решительным образом направился к молчунам, а они приняли позы боксеров.

       Внезапно раздался звонок: мой телефон наигрывал песенку Литтл Ричарда «Good Gully miss Molly».

      ― Кому это я понадобился, ― пробормотал я и снял трубку.

     ― Привет, сын дьявола, который выдавал себя за священника, друга моей внуча- той племянницы Эрики, ― донесся  из трубки женский старческий голос, ― надеюсь, ты  не забыл последнюю встречу на лесной дорожке.

      ― Вы, тот самый, призрак из усыпальницы? Что за спектакль устроили вы в поле?

      ― Хочу  лучше   священника рассмотреть, ― донеслось из телефонной трубки. ― А я перед тобою, хулитель законов Божьих и иных.

      В глаза ударил свет прожектора, я закрыл глаза дланью.

    ― Не сердись, но я считаю, что тебе не следует видеть меня лишний раз; не случайно я почудилась тебе призраком из усыпальниц? Знаешь ли, поп, когда впервые увидела тебя, то испытала пророческую слабость. Меня охватило предчувствие приближения смертельного часа, и я учуяла дух могилы. Мой внутренний голос подсказал мне, что ты сыграешь в моей жизни роковую роль, и знала и осязала, как ты следуешь за мной. Я ведала и то, что ты мне не враг, не враг моей семье. Но был убит мой внук Арнольд, недавно исчез внук  Виктор; решила отыскать тебя, дабы ты помог спасти от смерти последнюю мою кровинушку, Эрику. Ты здесь, голубушка, ― возвысив голос, спросила старуха.

       ― Эрики здесь нет, ― солгал я.

     ― Разве ты, Дикин Илюша, не хочешь  помочь Эрике и мне? Разве не хочешь уберечь от гибели последнюю особу из рода Олифирко?

      ― Выключите прожектор, мадам Алиса, тогда поговорим, ― сказал я.

     Когда яркий свет иссяк, предо мной материализовалась, как колдунья из адских далей, женщина в длинном черном платье, лет пятидесяти. Я сразу признал в ней Ганну Олифирко, как прежде представлялась она, и даму из грузовика, которая приказывала своим соратниками выколоть мне глаза и изрезать лицо «ножичком» за то, что обозвал ее «старухой».

     ― Не смотри на меня, священник, так, словно я тебе должна сто рублей, ― прибавила женщина. ― Вижу, ты знаешь, что я Алиса из семьи Олифирко, знаешь сестру Габу, которая рассказала неприличную правду обо мне? Одним словом, ты, священник, постарался?

      ― Да, ― отозвался я, ― но, Алиса, истина неприличной не бывает, ― прибавил я, скорбно улыбнувшись, ― Алиса, ведь мы не о том говорим? Ты просишь о помощи и сказала, что жизнь Эрики в опасности?

      ― Я думаю, священник,― перебила меня Алиса, ― что ты, как волк бродишь в округе, дабы найти то место, в котором когда-то были спрятаны золотые монеты на сумму более полумиллиона; ты знаешь, что сокровища, которые были похищены из поезда 13 апреля 1888 году, не были ассигнациями. Так?

     Я не ответил, размышляя над тем, что женщина, которая только что просила о помощи либо хитрит, либо угрожает.

     ― Вышка, священник, около которой  мы стоим  есть то место, с которой можно высмотреть в болоте тайник с сокровищами, это раз. Колокольный звон, который устроила я в чистом, был звоном, который тебе дорог сердцу и ты поинтересовался,  кто и зачем звонит; это два!― прибавила она, глянув на меня долгим возбужденным взглядом.

      ― А что это за местечко,  ― спросил я её, так как подумал, что она погружена в мир фантазий. Возможно, поиски золота отобрали у нее рассудок.

     ― Это окраина  жулянских болот, господин священник, а за этим пролеском начинаются малые и большие местечки, Вишневое и иные, которые едва не сожрали миллионное сокровище. Однако, святой человек, ― возвысила она голос, ― напрасно ты вообразил Алису вздорной старухой, взгляни на вышку и взберись на нее.

       ― Ну и зачем?

       ― Затем, чтобы увидеть пять холмов дьявола, между которыми и находится вход в Болотный город, где хранятся сокровища  цыганского барона по кличке Зверь. Не поленишься священник?

     Я кивнул и взобрался на вышку, огляделся.

      ― Сейчас неясная Луна, за облаками, но смотри строго на север и разглядишь на пустоши тени от пяти взлобков. Там и есть клад, Видишь?

     ― Вижу нечеткие пятна,― отозвался я, так как, в самом деле, на серебряной водице болота проявились неясные тени неких геометрических фигур.

    ― Точные ориентиры выстроятся только в полнолуние. Надо торопиться священник, но медленно. Как туда добраться, обсудим. Спускайся, ― властно выговорила она, но тут оцепенела, приложив палец губам, рукой указала на шоссе. Я оглянулся: на бетонке остановился огромный черный автомобиль из рода грузовых джипов.

       ― Ляг на пол,  ― едва ли не шепотом  выговорила она, а я последовал ее совету.

     Открылись двери салона гиганта; вышел из его недр крепкий парень, затем второй. Они огляделись, обменялись взглядами, пожали друг другу руки, сели в джип и были таковы.

      ― Это ваши враги, мадам?

      ― Они здесь потому, что ищут первую примету клада, ― откликнулась Алиса

      ― Клад, Алиса есть?

      ― Я   видела  его одним оком, ― с болью в голосе выговорила женщина, ― лучше бы я его не видела никогда, ― я однажды опрометчиво доверила тайну Арнольду, Арнольд рассказал брату Виктору: мальчики оказались неосторожными и проговорились о кладе. Арнольд убит, Виктор исчез. Вина трагедии моей семьи на мне.

       Дверь джипа открылась, из салона выбралась Эрика со словами: «Бабушка Алиса, ты теперь знаешь, кто убил моего папу?

     ― Знаю, внучка, ― отозвалась Алиса. ―  Это те  особы, которые убили  Арнольда.

     ― Эти крепкие мальчики тебя ищут, чтобы узнать, где золото?

     ― Нет, внучка, ― отозвалась Алиса, ― они еще далеко от того места, где хранится клад. От знака, который может привести к сокровищнице семь дорог, но только одна безопасно, остальные приведут к гибели.

     ― Ты, Алиса, знаешь эту тропу? ― спросил я.

    ― Я же говорила тебе, священник, что видела клад и могла распорядиться  золо- том, однако заметила за собой слежку. Ты мне, священник, поможешь избавиться от врагов нашей семьи, а я тебе отпущу кучу золота и серебра. Согласен?

     ― Грозилась коза волка съесть, да подавилась пучком травы, ― откликнулся я.

    ― Согласен или нет, поп? ― возвысила голос старуха, кинув на меня гневный взгляд.

    ― Согласен, ибо сие действие угодно нашему господу Богу. Господа хорошие, поехали, ― приказал я.

    

     

 

        Глава 19, в которой автор вернется к дневнику Тимофея Олифирко и узнает то, что скрывало следствие об ограблении почтового вагона на полустанке Жуляны.

        Из дневника Олифирко Тимофея, 1888 год

      

       ― Ну, Тимоша, припомни что-нибудь из того, что не совсем отчетливо разглядел, ― сказал Николай Ильич, ― всегда в нашей памяти нечто связано с неким фактом, если хорошо призадуматься.

      ― А ведь, в самом деле, дядя Коля, мне нечто странное: в тот момент, когда Аркаша вынырнул из болота рядом с ним, как мне почудилось, всплыл труп: сначала появилась рука, плечо, потом показался затылок утопленника; но труп сгинул, когда задергался всем телом Моруков.

      ― На глубине болот иногда появляются мощные родники, вот тогда мертвец может подышать свежим воздухом, понял, сынок? Вижу, больше ты добавить не можешь, тогда послушай старика о том, что знаю я.  Расследование провел лично и понял, как совершилось ограбление поезда и убийство женщины, Мигай Марийки,  Николай Ильич извлек из недр куртки газету. ― Сообщение из газеты «Киевский телеграф: Читаю главное:

    «Недавно наша газета сообщала о трагической гибели пяти человек на юго-западной чугунке. Сошел с рельс поезд, а почтовый вагон был ограблен. Новое известие. 21 числа сего месяца на хуторе Безгин в своем доме нашли труп Мигай Марии. Она была задушена головным платком. Ведется расследование. Дамочка была очевидцем ограбления поезда №1346. Как говорится в народе; держи язык за зубами, иначе башку оторвут.

        Собкор Стецько».

       ― Было, очевидно, что старуху Мигай и путейщицу убили, за словоохотливость,  то бишь, как свидетелей. Доказательство сего. Убийцы прикончив старуху, нашли и путейщицу в 10 километрах от усадьба Мигай и, ― свои слова пристав  изобразил жестами,― её зарезали, как овцу: что называется отпилили башку и водрузили на кол, дабы иные людишки  не болтали лишнего о романах.

        ― Романы не боятся правосудия и полиции?

       ― В трясинных болотах цыганву  никто не будет искать, там проклятые места, там много пропало бесследно православных: ступил христианин в топь, сделал шаг, и на дно болотца ушел.

       ― А, может, болотные люди делят добычу с грабителями, дядя Коля? Кто такие болотные люди?

      ― Болотный человек родился в семье леших, но никто и никогда не видел этой твари. Я тебе расскажу то, что не известно вашему поколению молодежи о болотных людях. В мои молодые годы в этих местах, где  сейчас проходит теперь железная дорога и торжествовал почтовый вагон, и станционный сарай, существовал «вшивый» рынок, который называли болотным. А болотным называли потому, что здесь, по упущению властей, торговали вещами, позаимствованными злодея­ми в квартирах, сараях, торговых лавках. Воры прятались в болоте и наблюдали за купчишками. Старушка почтенного возраста, полуслепая, полуглухая, продаст  тебе золото, серебро иной редкий предмет из драгоценных каменьев. Цена настолько ничтожна, что не задаешься вопросом, откуда сие добро, утварь.  Я  тоже бывал там, тоже покупал непростые поделки, но каждый раз испытывает стыд,  ибо знал что барахлишко ворованное. Во время русско-турецкой войны  пошел ваять на Шипкинский перевал, вернулся,― болотный базар полиция ликвидировала. В пору строительства чугунки базар снова материализовался, его стали называть Жулянским,  но воры пропали, здесь заведовали мужики, крестьяне. Торговали сеном, фуражом. Когда стали ходить поезда, рынок, как говорится, пропал.

        ― Дядя Коля, а как и кто доказал, что бабку Мигай убили цыгане?  ― спросил я. 

     ― Мигай торговала самогоном и бражкой. Раз в неделю владелец таверны привозил ей два мешка сахара и дрожжи. Как всегда Трофим прибыл в точку назначения с товаром. Постучал в двери, Двери закрыты. Глянул на окна. Окна завешаны шторами. Принялся стучать ногами в дверь и звать ее по имени. Ни звук в ответ. Трофим почувствовал  сердцем, что «дело нечисто». Призвал соседей Марии на помощь. Молодой парнишка влез в дом через слуховое окно, открыл входную дверь. Вошли разом в дом и обнаружили мертвую Мигай. Призвали полицию. Приехал я с инспектором криминалистической службы. Марию задушили головным платком, скрученным жгутом. Я раскинул мозгами: что и как произошло, если дверь дома на внутреннем запоре, а окна целы?  Либо Мария знала своих убийц в лицо и впустила их дом, либо душители нашли обманный способ проникновения в жилище.

      ― Господин пристав, ― вскричал Трофим,  ткнув меня пальцем в плечо, ― вспомнил!  Старуха просила прислать рабочих посмотреть оконную раму в нежилой комнате, дескать, она прохудилась.

      Мы направились к холодной части дома. Коснулся я рукой окна; рама выпала. Присмотрелись к стеклу; видны отпечатки пальцев.

     ― Все ясно, господа, ― сказал Николай Иванович, ― преступники бесшумно сняли раму окна, влезли в холодную часть дома, то есть, в кладовку. Намерились ворваться  в часть дома, где жила старуха. Дверь была на замке. Взламывать дверь было рискованно, так как недалеко был проселочный тракт. Иной раз на дороге могли появиться ходоки или возницы. На- удачу бандитам попался кот, ликвидатор  мышей; вот его труп. Душегубы прижали коту хвост, Мигай открыла замок двери, вошла в кладовку и была сбита ударом кулака в лицо. Судя по всему, ее пытали, ибо требовали денег, которые были у старушки, наконец, они прикончили её, стянув жгут.

       ― А цыгане, дядя Коля, причем тут? ― возразил я. ― Романы ли убивали добрых людей?

       ― Цыгане! ― откликнулся пристав непреложным тоном. ― Рассмотрел я на полу окурки, начиненные редким сортом махорки, которая произрастает только на наших болотах. Кроме того, махра начинена коноплей, тоже местных сортов. Такую смесь курят только местные романы, христианин погибнет после первой затяжки сего табака. Произвели мы допрос жителей окрестности. Люди видели парочку цыган: цыгану лет тридцать, цыганке, лет пятнадцать, болтались они около дома старухи Мигай. В мужике честной народ признал Козловского Романа, сына цыганского барона по кличке Зверь, а в деве, Розу Ейнович, местную гадалку и проститутку. Мы сравнили отпечатки пальцев, которые оставил убийца в доме старухи: как говорится, они тютельку в тютельку схожи с пальчиками Козловского. После аналитического подхода к фактам, я  понял, что Мигай пытали потому, что хотели узнать имя и адрес второго свидетеля ограбления, стало быть, путейщицы.

      Романа Козловского ждала смерть, через повешение  за убийство двух женщин, едва ли барон по кличке Зверь, не попытается спасти сына: или подкупом, или налетом на полицейский околоток или  иным коварным способом.

      ― Дядя Коля, ― перебил я Красовского, ― мне знакомо кличка барон Зверь? Не тот ли это тип, который прославился жутким убийством в Беличах, умертвив владельца корчмы Янкеля Довгалевского, его жену и четверых детей?

     ― У барона много кровавых дел. Уходит он от кары, ибо без меры жесток и дьявольски умен, расчетлив, ― отозвался пристав, ― никто и никогда его не видел на месте преступления, да и лицо его мало кто видел. Зверь, и только, без человеческих эмоций.  Поговаривали честные люди, что барон прячется в местных болотах; дескать, есть в топи местечки, где может прижиться человек.

      Я не сомневался, что барон может придумать необыкновенное хитрое действие, чтобы спасти сына и решил потягаться с ним в хитрости.

    Мне пришло на ум покорить злокозненный рассудок барона простейшим маневром:  устроить в арестантской комнате драку, случайный способом подбросить ключи уголовникам, и выпустить команду на все четыре стороны. Нашелся  человек, который  спас от пули револьвера сына Зверя. Сей  субъект метнул финку в  полицейского, оный упал ничком.

      Инсценировка получилась убедительной. Цыган и агент пустились в бега.

      ― Я, Роман, под виселицей хожу за смертоубийство парочки фраеров, ― сообщил агент Ивашка, когда бандиты достигли границы города, ― догонят меня, застрелят, как собаку, Моя тропа от эшафота стелется по жулянским болотам.

      ― Знаешь тропы, Ивашка?

      ― Бог покажет, ― откликнулся Ивашка.

     ― Тебе, мужик, лучше идти со мной, ― выговорил Роман. ― Знаю тут местечки, где можно пересидеть худые времена.

      С этого момента  агент стал втираться в доверие бандитов.

    Далее он рассказал:  раздался шум, какой-то непонятный и оттого жуткий; послышалось шуршание листьев и ветвей, волочащихся по лону трясины, но эти звуки покрыли громкие голоса. Словно демоны из преисподней из-под скального взлобка явились существа, вооруженные копьями, ростом чуть более метра, схожих на человека. Не сразу агент смекнул, что воины одеты шкуры, а не волосаты, как  обезьяны, что почудилось агенту; вот почему они привиделись ему чудищами.

      ― Вижу, сынок, что бежал с приятелем от гнева полицейского?

      ― Да, отец, ― отозвался Роман, ― бежали мы с Ивашкой, спас он меня.

     ― Я рад, сын, что ты не забыл дорогу в наш подземный город: мы вас обогреем, накормим,  переоденем, а на рассвете вы покинете родной дом. Увы, сынок, таковы законы нашего мира, ты нам чужак.

     Агент Иван так и вцепился взором в знаменитого барона Зверя, потому что слы- шал много историй о его жестокости. Поразил агента лик барона: он был малого роста, но в плечах сажен, горбат, лицо его поросло густыми волосами и огромной бородой. Иван был глазастым  малым и пришел к выводу, что барон по кличке Зверь, произошел не от обезьяны, как все  жители окрестных районов, а от жабы, ибо череп был сильно сплюснут, как у иной земноводной твари.

     Агент  запомнил и место, в которое прибыл с сыном Зверя: пять холмов-близне- цов, а меж ними развалины кирпичной  башни, у остова башни есть вход в город, который честной народ называет Болотным.

      ― Дядя Коля, ―  сказал я, ― а ведь получается, что на жулянских болотах жили, может, живут, карлики, каких народ прозвал болотными людьми. Удалось ли полиции отыскать подземный город; наверное, нет?

    ― Честно говоря, нет, сынок. Никто и никогда не видел в болотах пять, смахивающих друг на друга, а между ними остатки кирпичной башни.

       ― А разве агент Иван не участвовал в поисках логова бандитов?

      ― Да, он участвовал в поисках болотного города. Вскоре его нашли в притоне с перерезанным горлом. Поговаривали  киевляне, что в день убийства полицейского агента, нежданно-негаданно в городе появилось множества горбунов, карликов, лилипутов: по столице прокатилась волна грабежей, изнасилований, но зарезали только агента.

       ― Стало быть, рассказы о болотных людях и гоблинах  небеспочвенны?

      ― Это так, сынок, некто пытался дядю  Степана «обхохотать», толкуя о гоблинах и иной нечистой силе, и это получилось: дело закрыли, а потом Степана и убили. А теперь, сынок, чтобы  я мог выявить подлые обстоятельства, которые помогут выявить врагов твоего дяди. Вопрос пойдет о твоей тете: могла ли Оксана выдать Степана молодому любовнику?  Ведь, черт подери, о грузе поезда знали два человека: твой дядя и  министр МПС Салтыков.

       Я не ответил.

    ― Намерено Оксана не выдала  бы Степана, ― сказал Красновский, ― но проговориться о поезде №1346, который перевозил золото из Киева в Одессу, могла бы. Однако сей вопрос оставим: теперь нужно обратить свои взоры на бывшего помощника министра Самойленко, ныне известного знахаря и доктора, Глеба Моисеевича. Ты догадался, доктор хочет знать, что тебе известно об убийстве дядя Степана. Не исключено, он знает о том, что искомый документ о его причастности к ограблению поезда находится у тебя. Стало быть, нам следует ждать от него сюрпризов. Однако пора возвращаться в усадьбу. Наверное, ужин уже готов.

      ― Выходит, Николай Ильич, доктор наживается грабежами вместе с цыганами?

      ― Не думаю, что это так. Есть слабости у барина. Любит балагурить, пить, гулять, ― ответил Красовский.

     ― Слышал, дядя Коля, от нанайца Толика, что цыгане доктора не настоящие люди, поддельные.

     Красовский пожал плечами со словами:  «Что-то чучмек не так понял или водки хватил лишка».

     Как внезапно на лесной тропинке появился нанаец Толик: «Барин, ― выкрикнул он, ― барин, иди скорее к дому доктора. Доктора Глеба цыгане зарезали.

    Труп доктора Самойленко лежал навзничь. Горло перерезано от уха до уха. Маленький, румяный блондин, судя по халату, врач и земской поликлинике,  хлопотал около тела Глеба Моисеевича, иной раз, бросая короткие взгляды на толчею. Врач вдруг поднялся на ноги и произнес надтреснутым голосом: «Похоже, что Глеба Моисеевича сначала отправили, а потом уж разрезали глотку от А  до Б»,

     Хотя в радиусе километров двух не проживало ни единой души, неизвестно откуда сбежалось человек двадцать женщин, мужиков и детей. Зеваки были страшно возбуждены и требовали немедленно призвать к месту преступления полицию, армию, важных особ, дабы немедленно разыскать убийц  барина.  Подумал о тете, где же она? Она в пяти метрах от трупа Самойленко, как мне показалось,  Оксана  крестится и крестится, не останавливаясь. Почувствовав мой взор, она обернулась, всплеснула руками, залилась слезами, направилась ко мне.
      ― Уведи, Тоша, меня отсюда сию минуту..

      Не сводя с нее, вздрагивая от волнения, я спросил: « В дом доктора»?

      ― Куда хочешь и скорее.

      Меня поразил ее взгляд, исполненный одновременно радости и ужаса.

      ― Тетя, у тебя не очень грустный вид, это бросается в глаза?

      ― Глеб вчера вечером приказал мне убить тебя, а я отравила его.

      ― Я кое-что знаю, тетя. Ты снова спасла мою жизнь.

      Мне хотелось насладиться мыслью, что убийца Степана умерщвлен, конечно, мне приходилось сожалеть, что я своими руками не прикончил вора.

      Мои глаза и тетины встретились; подумал, что тетя, как и всегда хороша собою.

 

       Появился экипажи полиции, жандармерии..

      К нам подошел Красовский со словами: «Оксана, Тимоша, едем вместе с нами в город, тут разберутся  и без нас».

      Когда мы выезжали из ворот до меня донесся чей-то голос: «Пан офицер, мы все видели, как доктора окружили цыгане-лилипуты, повалили его наземь и самый уродливый из них перерезал барину глотку. Потом романы кинулись к болоту и сгинули в нем. Страшные места здесь. Трясина».

 

     На этом рукопись Тимофея Олифирко заканчивается.

 

 

 

       Глава 20, в которой мэр  Дикин и его друзья продолжат поиски похищенного золота….

 

 

     ― Ехать, мадам Алиса, будем колонной, но с дистанцией в пятьсот метров. Причина: следует убедиться, что за вами нет хвоста. Для конспирации  рассредоточимся по машинам. Я сяду  за руль машины капитана Буркова, рядом со мной Петр Цыбулька, в салоне устроятся наши дамы: Алиса и Эрика. Машиной Алисы будет управлять капитан и гориллы Олифирко. Всем все понятно? Главное: расстояние между автомобилями пятьсот метров. Оружия, Алиса, у ваших мальчиков есть?

      ― Без ствола ни на шаг, ― ответил рыжеволосый тип, осветив лицо безмятежной улыбкой.

 

      Как только автомобиль Алисы Олифирко  добрался до искомой черты 500 метров, стартовал и я. Через некоторое время осмотрелся: с одной стороны трассы теснится в полумраке поле кукурузника, с другой стороны высится  лес. При лунном свете листва деревьев казалась посеребренной, стволы голубоватыми, а тени между ними черными. Огляделся: погони за людьми Алисы нет.

      ― Алиса, ― спросил я у женщины, ― не могу понять. Примету клада цыгана Зверя  мы оставили за собой в десятке километрах в пшеничном поле. Ответьте: куда и зачем вы гоните машины?

      ― Примета одна, а дорог много; я говорила тебе об этом, мэр, нужно быть в нужном месте в нужное время, чтобы добраться  до сокровищ  барона. Утешу тебя, злато и серебро хранится  недалеко от твоего городка.

        ― И давно ты узнала, что я мэр?

       ― А ты, Дикин, как думаешь? Однако уже наступил рассвет, заря поднимается, чую носом, грядет ненастье.

     Не прошло и несколько минут, как небо­склон стал черный, как сажа, а мне почудилось, что он опускается на землю. Не страх, а оторопь овладела мною. Я остановил автомобиль. По­слышались отдаленные удары грома, мир замер. Духота объяла меня. Черное-черное лохматое чудовище, рожденное облаком, протянуло бе­лесые щупальца к земле. Внезапно из утробы оного извергся длинный язык пламени. Мир со­дрогнулся, пронесся ветер, зашумели деревья и все разом наклонились в одну сторону. Стало еще темнее. Несколько тяжелых капель пали на асфальт. Хлынул ливень, за ним обрушился град. Небесный клинок поразил дерево, разо­рвав его на куски. Дерево запылало ярким пла­менем, разбрасывая огненные стрелы. Однако через несколько минут небесная влага поглоти­ла огонь, превратив его в синеватый пар. В са­лоне стало душно, отворил окно. Прохлада с мокрой пылью ударила в лицо. Множество молний рассекли небосклон, вы­светив лесной мир.

     «Что пугает меня»? — пробормотал я.

      Я отыскал причину страха. В сильном небесном пламени лес стал двумерным, как на листе бумаги.

     ― Не гром с молнией, Дикин,  насторожили тебя, и ты остановил машину; как только мы пересекли границу города, нам на хвост сели наши друзья, которых страшится старая леди, которым хочется допросить меня с пристрастием. Надо вызывать подкрепление.

      Через заднее стекло моего джипа я разглядел огромный лимузин, который я видел в степи.

     ― Может, мне выйти из машины, спрятаться в кущах, прострелить гонителям шины машины преследователей? ― спросил я.

      ― Может, этот  бандит проедет мимо? ― подала голос Эрика.

      ― Может и так,― отозвался я и медленно-медленно тронул  свой автомобиль.

     Я рассчитывал, что огромный лимузин, следовавший за нами, пройдет мимо, но этого не случилось.

      ― Позовем на помощь моих мальчиков? ― предложила Алиса.

      ― Не будем позориться. Сами с усами!

     Мой автомобиль, что называется, прополз еще метров пятьдесят, въехал на тро- туар и остановился. Большая машина тоже замерла. Мощные прожектора её осветили салон джипа. Я жестами велел зашторить задние окна. В этот момент донесся гудок лимузина, и я увидел, что он приближается к нам.

      ― Дадим, командир, отпор, ― возбужденным голосом выговорил Цыбулька.

     Я не ответил, а во всю силу нажал на педаль газа джипа и мой автомобиль так и помчался.  Джип был маневренней лимузина, и я мог уйти от погони, но «как назло» на улице стали появляться прохожие, появился риск ранить человека. Несчастный случай, это самый неподходящий сюжет для наших приключений. Я сбавил скорость, лимузин тоже.

     ― Свидетельствую, ― выговорила Алиса, ― хлопчики из чертовой машины точно знают, что я  здесь.

     ― Не кипятись, бабуля, ― подал голос Цыбулька, ― оторвемся от бандитов.  Вот и кривые улочки.

    Я въехал в узкий переулок, что называется, пролетел по нему, на полном ходу завернул за угол, затем за другой, третий…как говорит честной народ устами Льва Толстова: смешались и кони, и люди; выбрался на широкий проспект и оглянулся. Лимузин потерялся в лабиринте улочек местечка.

     ― Нам уже пора быть у хранилища злата и серебра, ибо цыгане отберут у нас клад, ― сказала женщина.

      ― Цыгане? ― переспросил я.

     ― Черт их разберет в нынешние времена, может и так, господин Дикин. Скорее всего, так.

       ― Далеко ли это место, Алиса?

    ― Нам придется вернуться к той пожарной высотке, на которую вы, мэр, взбирались и разглядывали жулянское болото.

       ― Зачем делали променад, если могли дождаться полнолуния около  высотки?

     ― Затем, чтобы убедиться, что эта вышка именно та, которая мне нужна, ― ответила старуха, ― и находится именно там, где ее поставили сто лет тому назад.

       ― Её могли переставить?

       ― Точно так, как передвинул ее в свое время мой отец, Тимофей Олифирко, что- бы скрыть истинное местонахождение клада, это раз:  Второе: я должна была убедиться в том, что преследуют ли меня, враги, а это так. Третье, для новичков: дороги, по которым мы ехали, окружают жулянские болота; мы недалеко удалились от клада.

       ― Бабушка Алиса, ― вмещалась в разговор Эрика, ― как вы узнали о кладе? Так или сяк, бабуля, я думаю, что тайну клада знал только Тимофей Олифирко, но он умер, когда тебе было десять лет: не мог он  доверить  тебе тайну о кладе.

       ― Конечно, нет.

       ― Расскажи, бабушка, правду о сокровищах цыганского барона.

     ― О существовании подземного города, схороненного в болотах, знал каждый житель окрестных сел. Знали и то, что хозяин золота барон Зверь. Он был жесток и неуловим. Искатели клада или исчезали в трясине, или их головы находили, отдельно от тела. Скоро охотников за сокровищами не стало. Знали о золоте и мы, четыре сестры. Мои старшие сестрицы во всю  силу пугали меня бароном Зверем, я плакала и пряталась от зверя в шкафах. Мой отец жалел меня, горбунью, и любил меня без меры. Особенно он страдал от бессердечия сестер. По сей причине я всегда была рядом с папой. Часто он, хватив рюмку, другую, рассказывал о  существовании подземелья, скрытого под холмом в топи, в котором жили гоблины. Так или, иначе, меня прозвали «гоблюха».

      Меня сторонились сестры, а иногда избивали, поэтому папа часто брал с собой. Бывала я и в Киеве, в других городах, брал он меня и на охоты в болотные просторы. Однажды папа, настреляв  вволю уток, зайцев, гусей, будучи в добром настроении, сообщил мне, указав рукой на группу холмов.

      ― Аля, в одном из этих холмов вход в жилище гоблинов. Видишь узкую щель. Вот они и выползают по этой тропе из своего царства, чтобы просушить свое золото. Обычному человеку не пробраться в подземное царство, нужно уметь колдовать.

       Незадолго перед кончиной, мой папа призвал меня к ложу и захотел поговорить со мною.

       ― Дочурка, я скоро уйду навсегда, трудно тебе будет в этом мире людей; ты  слаба телом, но сильна разумом, хотя тебе всего тринадцать лет. Все, что я завещал тебе, лежит в твоей шкатулке, ― сказал папа, перевел дыхание, улыбнулся, мне почудился, что он пытается встать с ложа,― Я вижу за твоей спиной двух ангелов. Это добрый знак, ― заключил папа, смежил веки и утих.

       ― Папочка, что с тобою, ― прошептала я, приблизилась к отцу, взяла его за кисть руки и вдруг поняла, что касаюсь лишь оболочки отца, а его душа взирает на меня с небес.

     ― Pax huic domui? ― услышал я. ― Мир дому твоему. Появились соседи, появился поп, плакальщики.

      Папы нет, а мне хочется погрустить в его комнате. Нагоревавшись и наплакав- шись, задремала. Проснулась глубокой ночью. Мама спит в кресле, на столе стоит ночная лампа. Я вспомнила последние слова отца о завещании, которое он скрыл в моей шкатулке. На цыпочках  пробралась мимо матери и направилась в   свою комнату. Открыла шкатулку, извлекла конверт с надписью: «Алисе Олифирко». В конверте письмо, состоящее из одиннадцати  слов: «Алиса, доченька, когда окрепнешь, навести царство гоблинов, они тебя любят». Папа.

      Письмо было очень секретное, если он вручил мне его тайно, поэтому я  сразу же бросила его в пылающий камин, однако, на всякий случай, выхватила конверт из огня и зашила записку в подол моей любимой куклы.

    Одним летним вечером я направилась в искомое место, нашла искомый холм. Подножье холма, в недрах которого прятались гоблины со своими богатствами, окружала непроходимая трясина. Я подумала, что, поэтому не лесники, не охотники не узнали, что здесь хранятся сокровища демонов. Если бы папа не показал тропу к сокровищнице, я бы не решилась ступить в топь.  Однако шаг за шагом добралась до подножья взлобка, отвалила от входа несколько  камней, влезла в узкий проход с фонарем. Меня ошеломил отвратительный дух псины; подумалось, что невероятным способом в логово пробираются собаки,  лисы и всякая прочесть. Нора вдруг расширилась. Осмотрелась. Стены обложены тесаным камнем, а в конце линии камня  узрела лестницу, ведущую вниз. Вспомнилось:  папа говорил, что в прошлые времена на месте жулянских болот  либо стоял монастырь, либо древний город; сделал вывод, что в подвалах когда-то теснились темницы, именно там пытали людей. Меня хватил озноб. Однако последнюю мысль  изгнала из головы, припомнив, что в этом царстве темноты гоблины прятали золото. Мысль о золоте согрела мою душу и сердце, страх оставил меня.

     Лестничный марш иссяк, передо мной двери; толкнула дверь, она отворилась. Не успела я испугаться, как меня  оцепили уродцы ничтожного роста, обернутые в шкуры. Длинные космы грязных волос сливались с шерстью одеяния: стань оно на четвереньки: перед тобою настоящие звери.

       ― Гоблины! ― вскричала я, отшатнувшись от карликов.

       Страшилы переглянулись, принялись тыкать в  меня пальцами и хохотать.

     ―  Мы, милая гостья,  мы не гоблины, а простые цыгане, из лилипутов, если хотите, то можете называть нас образинами, мурлом, как придет  в вашу хорошенькую голову, безобразней или красивей мы не станем, ― сказал мне человекообразный тип.

      Я не могла предположить, что бывают в нашем мире такие уроды: голова субъекта сплющена, как у  лягушки, коричневая родинка на половину физии придавала ему фантастическое сходство с жабой. Левая рука напоминала лапу ящерицы, а не конечность человека: иссохшая, почерневшая,  вдвое короче, чем следует быть.

     Малый, вероятно, узнал о моих мыслях, усмехнулся, проявив ряд ослепительно белых зубов, и сказал: «Ты, девушка, смотришь на меня чрезмерно влюбленными глазами, поскольку я очень красив, правда?»

     Раздался истерический смех,  регот  утих, и карлики взялись напевать веселую песню.

       ―  Как тебя, красавица, зовут?  Кто ты?

       ―  Я дочь почтаря Тимофея Олифирко, красавчик, ответила я, ― вы знаете его?

     ― Знали,  почтаря, он был славным  человеком; часто видели его с маленькой девочкой-горбуньей, не ты ли это?

       ―  Это я!

      ― А тебя и твоего отца мы знаем, ― прибавил он, ― вы искали целебные корни растений на болоте и лечили честной народ, и нас, цыган. Как тебя зовут, девица-красавица? Откровенно говоря, я не видел девушек красивее тебя. Как тебя зовут? ― повторил вопрос он.

      Мне не хотелось разговаривать с мерзким горбуном, я искала способа избавиться от жуткого  собрания уродцев, я желала сказать, Алиса, но у моих вырвалось лишь слог «Ли».

      ―  Ли, ― выговорил четко барон, ― известное имечко, ― его придумал философ Конфуций, сочинитель фантастических историй и. ― Бесовка Ли?  Это нехорошо! Будешь ты лисичкой Лиской.

       ― Ты кто, говорун?

      ― Я цыганский барон, повелитель подземного города без названия. В светском мире меня когда-то называли доктором по имени Иосиф Фроляк, ведь я в давние времена закончил медицинский  факультет столичного университета, имел практику в Киеве. Я был так уродлив, что честной народ посещал мой кабинет, чтобы полюбоваться моим уродством. Я покинул Россию и отправился изучать восточную медицину в Китай. Увы!  Мне не нужно было возвращаться на Родину. Теперь в светском мире меня называют  бароном по кличке Зверь.

     ― Ты барон по кличке Зверь? ― вскричала  я, удивленная открытием. ― Люди тебя другим представляют: зверем и адски свирепым, а ты горбун и колченогий.

     Даже при свете факелов было заметно, что цыган покраснел, потом  стал белым, как полотно.

      ― Приведите шпиона, ― глухим голосом сказал он.

     В сумерках рассмотрела, как два уродца втащили за волосы  в зал крепкого му- жика.

      ― Это искатель золота, который близко добрался до нашего города, вот поэтому я его казню, ― с этими словами цыган вогнал в грудь пленника тонкий клинок. Раздался печальный предсмертный крик, по телу мужчины пробежали конвульсии, и он утих.

      ― Хоть ты дочь нашего друга Тимофея, Лиска, мы не может отпустить тебя на все четыре стороны. Ты будешь жить с нами. Почему? Говорят там, за трясиной, что болотные люди хранят несметные богатства в глубинах топи. Это правда, мы любим золото, серебро и драгоценности. Поэтому, тебе, Лиска, суждено быть баронессой Фроляк и остаться в подземном городе навсегда. Все богатства будут принадлежать тебе. В благодарность за то, что ты станешь моей женой, я избавлю от горба, ведь недаром я учился в медицинском университете. Тебе повезло, тебе тринадцать, костная масса окончательно не затвердела, шансы на успех есть.

       И, действительно, горбатый доктор  вскоре избавил меня от  горба.

      Пришло время свадьбы.  Первая брачная ночь не была столь отвратительной, как думала я. Очевидно, мне удалось привыкнуть к его безобразию. Я родила двоих детей, но они, как мне сказал Зверь, были мертвы.

      ― Бабушка Алиса, а ты забавлялась сокровищами барона? ― спросила Эрика.

      ― Забавлялась, но радовались только мои глаза, а душа нет.

    ― Как я понимаю, Алиса, вы сумели бежать от доктора, скрыться от него? ― сказал я.

      ― В 1933 году на Украине начался «голодомор», золото не спасало нас от голода. Карлики стали охотиться на людей. Я знала ядовитые травы и стала изводить отравой людоедов. Я опасалась, что доктор Фроляк поймет, что в  смерти собратьев виновна моя особа и меня прикончат, но на Украине разразилась холера; смерть косила одного за другим жителей  города. Заболел и мой супруг.

      ― Я знаю, жена, что ты убиваешь моих цыган и этого простить нельзя, ― сказал Фроляк,  но цыгане все рано обречены на смерть. Бог тебя простит! Ты должна выжить и почему, моя красавица Алиса? Впрочем, правильней тебя назвать  бесовкой Ли, так китайский философ Конфуций называл людей  коварной породы.

     Бесовка Ли,  ты снова носишь в себе человечка, который продолжит мой род. Я выведу тебя на волю, дам тебе сокровищ, а ты сумеешь воспитать нашего ребенка.

     Ночью я покинула логово уродцев, добралась до Киева, а потом отправилась в Польшу.

      ― Вы, Алиса, вернулись на Родину, потому что вспомнили о сокровищах барона? ― спросил я.

      ― Почему и нет? Почему мне не вернуться за сокровищами, которые принадлежат мне, моей семье?  Время социализма иссякло, ― Алиса устремила на меня удивленный взор, ― конечно, были допущения, что  кто-нибудь из карликов  подземного города остался жив и клад мог быть похищен,  однако так или сяк, я решилась вернуться в подземное царство гоблинов.

    Я маленького роста, но пополнела. Риск благородное дело: переодевшись в резиновый костюм, втиснулась в щель. В тот же миг подумала, что не единая душа не знает, где меня искать; если застряну в норе, мне не жить. Мне повезло: я легко проскользнула в нору, достигла лестницы, спустилась в подвал. Несколько десятков трупов карликов лежало на каменном полу. С болезненным вниманием я рассматривала скелетированные трупы, надеясь не найти останки доктора Фроляка.  Вот и он!  С той поры прошло много лет, прежний мир истлел, но не рассыпался в прах мой единственно законный муж, барон, по кличке Зверь. Я перекрестила  некрещеного, и направилась в сокровищницу: полна была коробушка.

        Прихватив несколько драгоценных поделок, выбралась из подземного города.

     Я сделала много ошибок, прибыв к тайнику на автомобиле. Это привлекло внимание охотников приключений и местных жителей.  Возможно, кто-то видел, как я влезла в нору?  Вскоре заметила, что около тайника начались работы. Я приняла решение отыскать племянника, Эдуарда Ефименко, дабы вместе извлечь клад из тайника, придав раскопкам научный смысл. Дважды я общалась с Эдуардом, а при втором свидании разработали план извлечения клада. Последняя встреча не состоялась: доктор исторических наук, профессор Эдуард Ефименко  был зверски убит в своем доме неизвестными особами. Это узнала из газет.

      ― Вам, дорогая Алиса, вопрос, по сути, ― спросил я, ― сколько раз вы бывали у входа в подземный город?

      ― Я понимаю вопрос, господин мэр, ― отозвалась женщина. ― Вы полагаете, что Некто  наблюдал за мной и, наконец, последовал к усадьбе Эдуарда? Вы предполагаете, что этот Некто убил Эдуарда?

      Я согласно кивнул со словами: «Убил, но не узнал тайны  жулянских болот, мадам. Это значит, что Некто подслушал разговор с профессором, и Некто или его сообщник, был в доме профессора?

      ― Убил, но не узнал тайны моего папы, ― спросила Эрика, на ее лице отразилась боль.

     ― Эдуард тайны не раскрыл, так как убийства продолжались. Погибли ваши внуки, мадам, а слежка не отпала. Мальчики не проговорились, они не знали секрета трясины в Жулянах. Стало быть, клад все еще в тайнике, ― ответил я. ― Многое ясно, но не догадаться на кой черт грабители очертили несчастного Эдуарда сатанинской пентаграммой? Не желаете, мадам Алиса, взглянуть на место преступления, ― я жестом подозвал женщину к ноутбуку, ― на фото искомая пентаграмма. Однако чувствую христианской душой, что  звезда не совсем сатанинская, но почему, я пока не осознал.

    ― Господин мэр, в вас погибает истинный сыщик: пентаграмма, которую вы предъявили, не сатанинская поделка…

      ― Стоп, мадам, ― вскричал я, ―  припомнил, где видел эту картинку. Эта звезда, символ китайской медицины. Мне доводилось зреть  пентаграмму в тибетских храмах, и китайцы называют ее У-син: на сей пятичленной фигуре зиждется и философия, нумерология, и магия.

      ― А я видела  сей талисман врачевателей, Илья Валерьевич, ― возвысила голос Алиса, ― хотите, верьте, хотите, нет, в апартаментах доктора Фроляка, моего несчастного супруга. При моей изумительной памяти на  вашей фотографии места преступления, убийства Ефименко, пентаграмма не сатанинская, а копия У-си, которую применяют восточные лекари: концы звезды венчают  иероглифы «пяти внутренностей человека».

    ―  Похоже, дядя Илья, мы  приблизились к тайне убийства папы и что преступления совершили цыгане, ― выговорила Эрика, ― кажется, что скоро мы рассчитаемся с врагами?

       ― Не знаю, ― ответил я, ― может, и так.

      Внезапно пред нашими глазами появился капитан Бурков со словами: «В наших местах я знаю всех цыган наперечет».

 

   

 

 

      Глава 21, в которой  Илья Дикин и капитан Бурков  проникают в хранилище сокровищ, а позже разрабатывает план ликвидации банды…

 

       В начале двенадцатого  Дикин и его друзья добрались до долины пяти холмов.

       ― Разбирайте, мужчины, завал, там под грудой камней железная дверь.

      Почти час искатели приключений расчищали вход к подземному городу. Наконец и желанная дверь. В левом верхнем углу запор: железный позолоченный болт. Алиса легко выкручивает со словами: «Мужчинам пролезть в бутылочное горлышко невозможно, поэтому давайте видео камеру, и мы с Эрикой кое-что снимем в подполье то, зачем пришли сюда. Придется нам снять с себя  платья».

      При колеблющемся свете потайных фонарей я отметил, что фигуры двух женщин, в самом деле, напоминают одна другую.

     «Это деточки Тимофея Олифирко и его супруги Светланы: его младшая дочь Алиса и младшая внучка Эрика», ― подумал  я.

    Алиса и Эрика исчезли в стволе подземного хода. Вскоре раздался возглас Эрики:«Дядя Илья, спустились по лестнице, тут еще одна деревянная дверь. Отворили: «Господи,  сколько тут золота и драгоценностей; можно будет построить сто городов. Опа! Я рассмотрела целый вагон золотых рублей эпохи царя Николая I, Вижу короб монет 1825 года. Ура! Мы ломим, гнутся шведы,

      ― Внучка, пора возвращаться наверх, живо наверх, ― услышал я голос Алисы.

      Вскоре женщины поднялись наверх.

     ―Теперь, господа, хорошие, нам следует поставить капкан для гонителей. В на- шем распоряжении четыре холма и запасной, пятый, в котором находимся мы.

     ― Тогда за работу, ―  подал голос капитан Бурков, ― хотя мы творим хорошие дела, но, клянусь, мэр, твоей шляпой, все не по закону…..

                                                    

                                                                                       13.07.2014. г. Вишневый - Киев.

 

      От автора: в этот день бандиты, преследующие Дикина и его друзей, угодили в ловушку, провалившись разом в волчью яму. Кто же были гонители семьи Олифирко?  Да не все ли равно, кто вор? Главное они наказаны по законам, и в полной мере.

    Внимательный читатель, наверное, заметил, что автор в конце сего романа упомянул о и сокровищах   бунтаря  графа Семенова Андрея, флигель-адъютанта царя Николая I, возглавившего мужицкий бунт против царского крепостного права в апреле 1826 года в селах киевской губернии. Материализовалось восстание крестьян в селе Мошурово, было раздавлено в августе 1826 года на территории нынешнего города Вишневый.

     Главный герой моего романа и его друзья найдут в сокровищнице фолиант, который рассказал правду о людях, восставших против царя на славной Украине.

     Как-то Некто упрекнул меня, дескать, я пишу исторический роман, а в селе Мошурова никогда не бывал.

      Одним днем я встретился с главой сельсовета Мошурова, мы побеседовали, и узнал я, что потомки бунтарей по сей день живут, и поживают в селе, не догадываясь, что они правнуки великих делателе истории, служивших на благо нашей Отчизны.

 

 

 

 

 

 

 

 

gallery/без имени-2