официальный сайт писателя

Катернога

gallery/для всех страниц

 

     Таврида. Второй век до нашей эры. Расцвет Малой Скифии*. Греческие прибрежные города Ольвия, Керкинитида, города Боспора подвластны Скифии. Процветает торговля. Бесчисленные караваны с хлебом, медом, льном и другими товарами тянулись за сотни миль к портовым городам. Но опасен путь торговца: грабились обозы, погибали купцы.

Рукой подать было до рынков греческой колонии Херсонес. Скифские цари не раз пытались овладеть полисом; но греки в ли­хую годину искали защиту от врагов у иноземцев, чаще всего у могущественного государства Синоп.

Скифский царь Скилур предпринял попытку достичь победы над соседями, заручившись поддержкой Великого Рима, врага Синопа. Но херсониты всякий раз узнавали о намерениях про­тивников, а посланники скифов исчезали бесследно. Предатели окружали царя. Скилур решил покончить с врагами государства. Был разработан хитроумный план ликвидации врагов.

 

          

                                                 ХЕРСОНЕС (117 год до н. эры)

 

    Кормчий пронзительно свистнул, вложив два пальца в рот. Шестеро крепких, мускулистых рабов, почерневших от солнца и грязи, взялись за весла лодки. Она стремительно удалялась от берега, но вот пристала у белоснежной галеры.

     — Публий,— донесся до меня голос пассажира лодки,— я буду на празднике Зевса! Не забудь!— он размахивал руками и кричал что-то.

     С Тиверием мы были привязаны друг к другу, как братья. Мне казалось, что я должен его любить больше, чем он меня, вероятно, потому, что Всеблагие боги не дали ему ни здоровья, ни силы, ни целеустремленности, но одарили ленью, праздномыслием, обжорством. Он не­высокого роста, склонен к полноте. Удлиненный овал лица, высокий лоб, крупный прямой нос, выразительные глаза выдавали в нем истинного римлянина, пат­риция.

      Горький комок подкатил к горлу. Я не знал, смогу ли я когда-нибудь увидеть своего любимого друга, теперь наши пути могли разойтись навсегда.

     Я — скиф. Когда мне исполнилось шесть лет, мой отец, царь Скилур, отправил меня в Италию с тем, чтобы полечил римское образование. Судьба свела меня с сы­ном Гая Мария Тиверием. Мы учились и росли вместе. Посещали школу грамматиков, учились пению, искусст­ву владеть музыкальными инструментами, умению рисо­вать, чертить, произносить речи, спорить. Тайно мы посе­щали школу гладиаторов у ланисты Акциана.

Ростом, силой боги меня не обидели, а смелостью и умением владеть мечом я завоевал удачу в боях. Ранней весной был освоен курс грамматики, и по замыслу учи­телей и законам моды мы должны были пополнить обра­зование философией у теоретика Пеодофила, проживаю­щего на острове Родос.

     Появление в Риме посланника моего отца изменило мои планы. Гортензий Лепид, мой наставник, приказал рабу разыскать меня. Я и Тиверий были в термах, про­слушивали новую постановку пьесы «Ифигения в Таври­де». Я любил эту трагедию. Фантазия и воображение уносили меня к далеким берегам Малой Скифии. Смут­но в сознании проносились картины далекого детства. Я видел Таврические горы, бескрайние степи. Тихими, теплыми вечерами рабыня нередко рассказывала мне и Тиверию о бесстрашном и мужественном народе, о муд­ром и просвещенном царе Скилуре, сумевшем возродить былое могущество государства, о легендарном царе Атее, покорившем полмира и погибшем с мечом в руках в де­вяносто три года в бою.

     Гортензий Лепид принял меня в библиотеке. Меня уди­вило праздничное одеяние наставника. Он был в тунике голубого   колера,   на   пурпурной   перевязи — меч.

    — Присаживайся, Сакастан,— наставник жестом пре­дложил кресло.— Плохое и хорошее известия пришли от твоего отца,— сообщил Гортензий и принялся вымерять шагами библиотеку, остановился, коротко глянул на меня.— Плохое? Мне с тобою придется расстать­ся. Хорошее? Ты ближайшей галерой отпра­вишься на Родину.

   Гортензий присел на пурпурные подушки ложа белого мрамора, задумался, продолжил:

    — Ты должен прервать образование. Тебя ждет серьез­ная,    опасная    миссия,— наставник   говорил,   пристально всматриваясь в мое лицо. Я понимал, что он хочет знать о движениях моей души, знать, не живет ли в моем сердце страх и трусость.

     — Твой отец,— продолжал он,— прислал письмо, пол­ное скорби и печали. Предате- ли окружают его! Он пишет, что пришло время собрать сыновей  в отчем  доме, ведь ты   знаешь,   что во   многих просвещенных   городах   твои братья обучаются разнообразнейшим наукам. Тебе предсто­ит тайно пробраться в Скифию. Очевидно, ты первый схва­тишься  с  врагами. Твои    враги — херсониты,   злейший среди   них — философ  Дионисий.   Скилур   строит   крепо­сти,  создал  флот,  но нужно думать о торговле.  Ты со­гласен?

Я кивнул в знак одобрения.

    —  Херсониты   хитростью   и   коварством   препятствуют торговле  скифов  на   своих   рынках.   Им   выгодно  за   бес­ценок скупать у скифов зерно, лен. Легки херсониты на грабеж. Ты должен быть в Херсонесе и попытаться выя­вить шпионов Дионисия!

     Наставник прервал монолог, вновь взялся мерять ша­гами библиотеку, бросая на меня короткие взгляды, подошел к мраморному столику, ударил колотушкой по гонгу. В кабинет вошел раб-эфиоп.

     —  Вина   и  сладостей,   Напир,— приказал   он.

Появились рабы с амфорами, отделанными драгоценными кам­нями, и виночерпий с золотыми  кубками. Рабыни внесли на золотых блюдах апельсины, бананы.

     —  Ты    свободен,   Эпифар! — сказал    он    виночерпию. Раб наполнил кубки вином и удалился.

     — Но   что   я   буду   делать   в   Херсонесе?! — вскричал я.— Я   не   знаю,   как  разоблачать   тайных   врагов!   Мой удел — меч!

    — Ты  должен  наблюдать  и  запоминать. Ты  поедешь в Херсонес под именем Публия Лепида, моего племянни­ка. Тебя будут сопровождать шестеро рабов и слуга,  рудиарий  Крикс.  Для  Дионисия   ты — римский   историк,  который заинтересовался Скифией, Тавридой... Очевидно, Дионисий встретит тебя с недоверием, но ты отвезешь с собой письмо с вежливым напоминанием о долге в 500 000 сестерций, а он очень скареден и будет делать все, чтобы присвоить хотя бы часть денег, и отвлечется от интересов сограждан. До Херсонеса тебя будет сопро­вождать сын Гая Мария, а полководец сочувствует Ски­фии... Эти противоречия должны его обеспокоить. Теперь, Публий, ты должен изучать эти книги, чтобы стать исто­риком.

      Гортензий оставил меня в библиотеке.

И вот я вижу Тиверия на палубе корабля, он машет мне рукой. Над галерой вспыхнул, как пламя, красный парус. Зашевелились, точно ноги у сороконожки, весла, и она ожила, медленно двинулась к выходу из бухты.

    «Вот я и один»,— подумалось мне. Только сейчас я заметил, что стоит невыносимая жара, ручьями по телу льется пот, ветер прохлады не приносит, а только обжи­гает лицо, руки.

     Мой слуга Крикс, широкоплечий малый, терпеливо ожидал меня у ворот Херсонеса. Подле него собрались праздношатающиеся горожане. Они с любопытством рас­сматривали высокого роста германца. Я знал, что Криксу нравилось внимание толпы, особенно прекрасного пола. Он принимал картинные позы, кокетничал со зрителями, но никогда не выпускал меня из виду, поэтому я про­щал ему эту слабость.

     —  Благородный    Публий,— обратился   он    ко    мне,— Дионисий прислал за тобой носилки и просил   не опазды­вать к вечерней трапезе,— понизив голос, он добавил:

     —  Тебе   в   подарок  приготовили   совершенную   Эллин. Я невольно улыбнулся, оценив великую расчетливость

хитроумного грека, ведь сегодня утром я передал ему письмо с вежливым напоминанием о долге в 500 000 се­стерций. И сегодня же он дарит мне самую красивую рабыню, понравившуюся мне, хотя вчера видел во мне оголтелого, ограниченного демагога.

     Вчера и позавчера Дионисий в пространных и на­вязчивых умозаключениях отрицал существование скиф­ской культуры, утверждая, что культура варваров подоб­на сорной траве, только внешне похожей на злак, взращенный человеком. Лишившись близости таких го­сударств, как Херсонес, скифы уподобятся племенам, где по сей день процветает людоедство! Мой дух противоречия вызвали в нем гнев.

      —  Ты, римлянин, защищаешь скифов, словно ты сам скиф!— заключил  он.— Я  лучше  стану  клиентом  римля­нина,  чем позволю  себе считаться с ними,— после этих слов Дионисий, сославшись на головную боль, удалился.

Я понял, что навсегда потерял его расположение к себе, более того, рассудок подсказал: в душе грека по­селились подозрение, недоверие ко мне. Сочтет ли он мое упорство за юношеское самомнение? Я не мог простить себе опрометчивости.

Бессонная ночь подсказала мне, что делать. Я обо­прусь на теорию равенства народов великого Эпикура и позволю Дионисию доказать ее несовершенство, а к этому присовокуплю частичное погашение долга, но те­перь буду предельно осторожен в суждениях.

      —  Крикс,— обратился   я   к   слуге,— отправь   носилки, осмотрим город.

В глаза мне попалась таверна «Посейдон». Я реши­тельным шагом направился к питейному заведению, со­провождаемый Криксом. Из-за колонны портика выбе­жала нищенка мерзкого, отвратительного вида. Меня поразило лицо старухи, неподвижное, серое, бородавчатое и сияющее, искрящиеся  глаза. Она  преградила мне путь.

     —  Берегись толстого   лиса,  благородный  римлянин,— по-скифски   выговорила   она   и   захохотала.   Я   отступил на   шаг.   В   это   мгновенье  Крикс  оказался   подле   меня, взмахнул   мечом.   Я   наотмашь   ладонью   ударил   его   по руке, и смертоносное оружие с грохотом упало на мосто­вую. Германец   с   недоумением    посмотрел   на   меня,   я жестом успокоил его.

    Старуха стояла предо мною, ни единый мускул не дрогнул на ее лице. Она продолжала:

      —  На тебе одежда римлянина, но сердце скифа! — и, вновь расхохотавшись, пошла прочь.

       —  Кто   это? — спросил    я    у    подошедшего     архонта Эмилия.

     Архонт пожал плечами, улыбнулся.

    —  Вечная    Мариас! — ответил    он,— указав   пальцем на  стремительно  удаляющуюся   нищенку.— В   ней  живет безумие,   а  ты,   Публий,   отличный   малый! — с  прямотой военного   заявил   архонт.— Ты   спас   убогую   душу! А я думал, что тебе убить человека, все   равно,  что   вошь какую!

Он рассмеялся грубым смехом, очевидно, довольный своей остротой.

      —  Видишь   ли,   Публий,— он   ударил   себя   в    грудь кулаком,— я человек простой, и мне по душе твой посту­пок  патриция.  Я   понял,   что  ты  добрый   малый,  добрая душа,  а это,— Эмилий указал  пальцем  на  отличитель­ные  знаки   военачальника,— я  заработал   мечом!  Однако за твой добрый поступок мне охота опустошить несколь­ко чашечек   цекубского   вина. Знаешь   ли,   прекрасный нектар. Не составишь компанию? Мне показалось, что архонту небезразлична судьба Мариас и ему хочется поговорить о ней.

      Мы вошли в таверну. Духота и тяжелый запах винных испарений ударил в лицо. Зал полупустой, за столами — грубой наружности посетители: скифы, тавры, рабы в греческой одежде. Наше появление заметили только хо­зяин и проститутки, сразу же оживившиеся, повеселев­шие. Две женщины направились к нашему столу. Архонт схватил со стола глиняную чашу и метким броском уго­дил одной из женщин в голову, она, охнув, упала за зем­ляной пол и стала биться в конвульсиях. В таверне раздался грубый мужской хохот.

     — Эмилий, мне   Эвения   обошлась   в   десять   тысяч,— ставя на стол  амфору, заявил  хозяин.— Если   ты   ее убил...

    — Да ты попробуй такой чашей убить проститутку! — выкрикнул  кто-то  из посетителей,  и  тут  вновь  раздался взрыв хохота. Эвения   пришла в себя,   попыталась   встать на   четвереньки,   упала,   вновь  поднялась,  хотела   выпря­миться, опять   стала   на   четвереньки   и таким   образом поползла к своему столу.

      —  Удачлив ты на руку, Эмилий,— заметил кто-то вос­хищенно.

Архонт широко осклабился и вдруг с силой ударил кулаком по столу, крикнув: «Вон отсюда!»

      Посетители в согбенных позах удалились прочь.

     —  Я   груб, но  справедлив,  благородный   Публий! — тихо   сказал   он.— Кто   позволил   этим   скотам   смеяться над   несчастной проституткой? Они привыкли   срывать с них  удовольствие,   но   никто   из   них   не  задумался,   как тяжела их доля!

   Я с удивлением воззрился на странного собеседника, противоречивого, непоследовательного. В нем с легко­стью уживалась простота и высокомерие, жестокость, но и доброта. —  Однако я хотел тебе рассказать  что-то о Мариас, Публий! Говорят, что она живет в Херсонесе со дня его основания. Хоть я из простых мужиков и беден образо­ванием, но богат умом. Вранье,  все это! Знаешь, что мне сдается, Публий?— тут архонт налил полную чашу креп­кого цекубского вина, приложился к ней и  опростал её, словно наперсток, крякнул, отер ла­донью губы, а ладонь о стол. —  Мне  сдается,   Публий,— собеседник   не   договорил, вновь  наполнил  чашу  и  с  виртуозностью фокусника  раз­делался с содержимым,  кашлянул  в  кулак и  тут,  швыр­нув посудину в хозяина таверны, бросился вон.

      —  Еще  никто  не знает,  что  втемяшил  себе  в  голову стратег о  несчастной   Мариас,— заметила    проститутка, подошедшая  ко  мне,— а  так он  человек  прекрасный,   но если зайдет разговор о ней, становится опасным!

«Удивительно,— подумал я,— как чисты и ясны глаза Мариас». И вдруг я поймал себя на мысли, что прежде видел их, мне знаком этот миндалевидный разрез глаз. Где я мог видеть? Очевидно, наваждение! Ведь встреча необычна. Почему женщина сказала, что я скиф? Моя тайна осталась за сотни миль от Херсонеса. Все это на­важдение! И потом она говорила о каком-то жирном лисе? Остерегайтесь жирного лиса! И тут меня осенила догадка. Вероятно, жирный лис — это Дионисий? Она предупреждает, чтобы я остерегался грека?! Обычный бред безумной!

      Я вспомнил ее странное неподвижное лицо, глаза, на­полненные ужасом, но вдруг излившие благодарность. Я решил, что разыщу старуху и добьюсь объяснений. Эта мысль успокоила меня, и я решил продолжить осмотр города.

     Город Херсонес оказался небольшим, опрятным. Белые здания нарядны. Строги широкие, прямые, как стрела, улицы. Они снабжены водосточными каналами, направляющими дождевую воду в море, некоторые во­достоки предназначены для сбора воды в небольшие водохранилища, устроенные за полисом на сельскохозяй­ственных хорах. Город разделен на двадцать равных кварталов. Аристократический квартал — занимает третью часть полиса. К нему примыкает несколько храмов. Особенно величественен храм Девы, покровительницы республики. Он выше других храмов, колонны портиков из паросско­го мрамора с позолоченными дорическими капителями. У входа изваянная из драгоценного белоснежного мра­мора Дева. У портиков высятся статуи Зевса и богини Херсонас, в честь которой назван город. Здесь центр города, здесь самая большая площадь, к ней примыкают стены цирка, место развлечений граж­дан республики. Двумя днями позже, на празднике Зев­са, я принял участие в боях. Долгое морское путешествие из Рима в Тавриду изнежило меня, я истосковался по острым ощущениям, кровавым зрелищам. Мне захоте­лось услышать рев беснующейся толпы, долгие овации зрителей. Я вызвал на бой двух лучших секуторов. Без сомнения, это был опрометчивый поступок, я не имел права рисковать своей жизнью, но я взращен Римом, его нравами, его сутью.

      Гладиаторы пали под ударами моего меча.

    —  Публий!  Публий! — кричала   толпа.— О, Публий, о Публий! — стенали женщины.

    Затем я корил себя за мальчишеский поступок, ко­торый мог погубить дело, ради которого я прибыл в ко­лонию, но это было позже, в тиши беспокойной ночи, а потом я слышал восхищенные возгласы, и они возно­сили меня над миром.

Вот и дом Дионисия. Он самый крупный в аристо­кратическом квартале. Лик его говорит о богатстве хо­зяина. Он шире других в фасаде, выше, украшен пор­тиками из дорогого мрамора. На крыше терраса, охваченная со всех сторон балюстрадой из кипарисово­го дерева. Над террасой натянут велариум из грубого, толстого материала цвета морской волны. Отсюда откры­вается вид на город с черепичными крышами, возделанные виноградники, фруктовые сады, на сине-голубую бухту.

     Ветер здесь не устает дуть, беспокоя велариум, оку­ная его в приятную прохладу свежего морского воздуха. На крышу можно попасть либо с внутреннего двора по широкой каменной лестнице с гранитными ступенями, либо по деревянной витой лестнице из внутренних покоев.

   На террасе зеленеет десяток раскидистых пальм, взращенных в огромных керамических сосудах, вероятно, изготовленных по случаю. Между пальмами широкие ка­чели, рядом — четверка кресел-качалок, стол из красно­го дерева. В одной из качалок дремал философ. Услышав мои шаги, он размежил веки, повел в дремотной истоме плечами.

      — Я наблюдал за  выходом  в море галеры Тиверия. Совсем недавно парус ушел за горизонт! — сообщил он мне.

       — Тебя оставила головная боль, терзавшая вчера? — поинтересовался я.

      —  Всеблагие    боги    благосклонны    ко    мне,— ответил он,— к утру  железные обручи  сгинули,  как парус  гале­ры,— улыбнулся   он,  довольный   образным   сравнением.— Мне  уже  далеко  за  пятьдесят,   пора   болезней,   коварных недугов.

    — Нет лучшего средства от всех немочей, как любов­ный  успех у дочерей Афродиты,— заметил  я,  зная о  бо­лезненном   стремлении  стареющего философа  к  прекрас­ному полу,— а Эрот помощник тебе в делах!  Но причи­ной  твоей  хвори было мое заблуждение, что я правильно понял   учение  великого  Эпикура!   Ведь  ты  знаешь,   муд­рый   Дионисий, что молодежь   Италии,  Греции,  Рима, Афин  увлечены его теорией происхождения народов, и я взял   на   себя  смелость  трактовать  его   мысли,   как  свои собственные!

      Дионисий   расплылся   в   широкой   улыбке,   лицо   про­светлело, он движением руки остановил мой монолог.

      — Учения    мудрейшего   Эпикура    велики    и  сильны.. Я   тоже  в   молодости  увлекался  его  дерзкими  теориями, но   преждевременны   они. Быть  может,  через  сто,  даже тысячу   лет,   человечество   сможет   доказать   истину  его исканий. Отнюдь,   сейчас   понять   их   трудно   нам    как скифам — значение   геометрии.  Однако, дорогой Публий, надеюсь, Эпикур не сделал тебя атеистом?

Я отрицательно покачал головой.

      —  А что касается скифов, мы не можем покорить их, они сильнее нас. Они не могут победить нас,  мы умнее их.  Мир  может воцариться после гибели одного  из  го­сударств. Царь Скилур — мудрый политик, но он обязан своей мудростью,  просвещенностью   грекам. Скифы  су­мели скопировать стенобитные орудия у греков и стали сильными,   опасными   врагами. Скилур   создал   флот   по наущению  грека  Посидея  с острова  Родос. Скифы отби­рают  у  нас  портовые города,  чтобы  беспошлинно- торго­вать.

      —  Скифы  хотят торговать  на   рынках Херсонеса.  Не лучше ли им это позволить — и тогда будет мир? — возра­зил я.

      —  Если мы разрешим им торговать   на   наших   рын­ках,  мы погибнем от голода, попадем, в зависимость от варваров! — повысив голос, закончил Дионисий,

Философ был среднего   роста и  чудовищно  толст. В чересчур  просторной  тоге он  напоминал  больше  пьедестал статуи, чем человеческое тело. Очевидно, что нижнюю часть тела он мог видеть только в зеркале. Лицо его, расплывшееся под гнетом хвори и возраста, не лишено приятности. Без сомнения, оно было красивым несколько десятилетий назад. Черные, жгучие глаза, прямой нос, чувственный рот, цвет лица был приятен, свеж.

    — Жара будто спала, дорогой мой Публий,— заметил он,— сейчас приятно освежиться в бассейне!

Пиршественный зал. На длинном столе из красного дерева в хаосе серебряных, краснолаковых сосудов, блюд, груд апельсинов, бананов, винограда возвышались све­тильники, источающие оранжево-красный свет, который в нескольких пядях смешивался с темнотой, превращаясь в полумрак. Четыре факела, укрепленных на колоннах, выхватывали из темноты сооруженный из черного мате­риала шатер, вознесшийся под своды зала.

      Я возлежал на ложе слоновой кости, устеленном пу­ховыми подушками. Виночерпий наполнил мою чашу фалернским игристым вином, рабыня подала сладости. Вино немного ударило в голову и приятно растеклось по телу, возбудило аппетит. Подали копченых белок, розо­вых дроздов, фаршированных паштетом из гусиной пе­ченки.

      — Дионисий! — обратился я  к хозяину пира.— Зачем в зале столь мрачный шатер?

Философ рассмеялся.

    —  Сегодня премьера драмы моего сочинения «Орфей в царстве Аида»! — и он ударил в гонг колотушкой сло­новой кости.

Из темноты зала появилась ладья Харона. В ней души умерших героев. Слышится музыка и песнь сладкоголо­сого Орфея.

     Пьеса в высшей степени оригинальна. Свежа музыка, много арий в исполнении сильных голосов. Вот появился в зале могучий бог Гипнос. Гипноса играла прелестная Эллин, скифианка. Греческое имя ей дали взамен скифского,  Скифайрас. Актриса высокого роста, стройна. Она одета в волнистую тунику, сходившуюся  на крутых, сильных бедрах, и пеплум из тончайшей прозрачной ткани с сапфировыми застежками. Русые волосы распущены. Лицо красиво, кожа бела, как парос­ский мрамор. Особенно меня взволновали миндалевидные, изумрудные, а теперь в полумраке темные глаза. Эллин порхала бесшумно, подобно богу Гипносу. Реяли прекрасноликие богини мщения Эринии. Гости аплодировали, громкими возбужденными голосами обсуждали их до­стоинства, иногда в чувственных порывах привлекали Эриний на подушки триклиния под сатанинский смех, срывали одежды, одаривали золотом, драгоценными ка­меньями. Воистину сатанинское веселье. Вновь подали фалернское вино, оно придало новый толк беседе, а бо­гиням более совершенную красоту.

   Игристое вино, запах тела Эллин, присевшей подле меня, лишили меня самообладания, и я под смех сотра­пезников увлек девушку за собою.

Эллин искусна в таинствах любви, но от нее веет отчужденностью. Не смежая век, с холодными глазами она дарила любовь, не радость познания, а отвращение пронзило мое тело. Я грубо приказал ей покинуть ложе, она молча оделась и, улыбнувшись мне на прощанье, удалилась.

     Я проснулся от холода и сырости в кромешной тем­ноте. С трудом приподнялся на руках, сел, огляделся. Подземелье, в котором я обнаружил себя, озарилось ярким светом.

    —  Восстань   со  смертного   одра! — прозвучало   где-то. Неведомая   сила   подняла   меня   на   ноги,   и   произошло страннейшее диво, я как бы раздвоился. Я видел себя лежащим и  стоящим  на  одре.  Заиграла  траурная  музыка.  Стена, на которую был устремлен мой взгляд, исчезла, и я уви­дел  похоронное шествие.  Шестерка  белогривых  коней  в черных попонах проплыла подле меня. На кроваво-крас­ного цвета колеснице я увидел мертвеца, в котором, узнал себя.

«Что со мною происходит?» — пронеслось в голове, и тут я услышал собственный голос:

      —  Отчего я умер?

    — От жизненных пресыщений! — ответил кто-то. Траурная процессия сгинула, подземелье провалилось во мрак, но вдруг появилась женщина с факелом в руке. Я узнал в ней безумную Мариас. С взлохмаченной го­ловой, в черной палии, с лицом, точно у мумии, она вдруг представилась мне чудовищной Эмпусой.

      —  Ты узнал меня, благородный римлянин? — поинте­ресовалась она.

      —  Ты Мариас! Женщина рассмеялась.

     — Я не человек, Публий, я богиня Херсонас! В мою честь херсониты назвали свой город! Поэтому я обязана защищать  интересы  моих детей,  а  ты  не друг херсони,-там, ты посланник Гая Мария?!

      — Полководец занят   великими   делами,  у   него  нет времени думать о Скифии!

     —  Твоя   правда,   римлянин! — проговорила   она.— Да­лек он от Скифии, но ты друг Скилура, стало быть, враг херсонитам!

      —  Я должен написать историю Скифии.

     —  Вероятно,  у тебя остались дела  важней  в ином мире? Поведай мне о них! Гай Марий что-то просил пе­редать Скилуру?! Но что это?! Ты слышишь зов букцин? Истекло мое время  нахождения  в  подземном   царстве,— сказала она и сгинула, а голос растаял в тиши.

      Я вновь увидел себя на одре, но тут же провалился в небытие.

      — Восстань со смертного одра, Публий Лепид! — вновь донеслось до меня.

      Я размежил веки и в полумраке заметил  на троне царя Аида и его жену Персефону.

      — Восстань с одра, Публий Вибий Лепид! — приказал он мне.

     — Персефона! —  обратился Аид к жене.—  Открой кни­гу деяний человеческих и расскажи, что злого и доброго содеял этот человек в прежней жизни?

Персефона углубилась в чтение, вскоре, устремив на меня взгляд, заявила:

     — Чист этот человек! Но гордыня тревожит его. Меч­той о славе жил он! Во имя славы шел в Тавриду, чтобы написать бессмертный труд о стране скифов. Порочен дух славы! Ножовая гора ждет его!

Персефона хлопнула в ладоши. Передо мною вырос конусообразный холм, утыканный остриями клинков. Пер­сефона вновь хлопнула в ладоши. Подле меня выросли два дюжих молодца. Они подхватили меня под руки и, раскачав, бросили на гору. Острая боль пронзила тело. Я потерял сознание. Вскоре, придя в себя, увидел, что десятки клинков пронзили мое тело.

     — Вот   наказание  за   гордыню! — молвила   царица.— Сойди вниз, Публий! Ты в своем сердце несешь тайну, которая принесет гибель херсонитам. Чудовище   Эмпуса вырвет твое сердце, проглотит твой мозг, Публий Вибий Лепид! Однако,— возвысила   голос  Персефона,— поведай сокрытую тайну, и боги простят тебя!

Сквозь хаос беспорядочных мыслей меня пронзила до­гадка: «Царь Аид, знающий мою прежнюю жизнь, не подозревает, что я скиф! Царь Аид не может ошибаться! Боги всесильны, всезнающи! Это не Аид! Меня опоили страшным иудейским зельем, отбирающим волю! Это шантаж!»

     Волна озарения обрушилась на меня, трон царя раство­рился в полумраке, но долго слышался его голос, вдруг превратившийся в рев букцин и грохот барабанов. Насту­пила тишина, Я недвижим, не чувствую ни рук, ни ног, тело одеревенело. Вдруг легкий озноб тронул меня. Я по­шевелил пальцами, согнул руку, вторую, стали оживать ноги. Глаза привыкли к полумраку. Стена, у которой лежал, каменная, пол устлан гранитными плитами. Зрение обо­стрилось. Каземат в ширину футов пятнадцать. Противопо­ложная стена влажная, по ней стекала вода, пятнами чер­нела плесень. Невдалеке рассмотрел неведомыми путями попавшую сюда статую. Рядом с ней я высмотрел несколь­ко саркофагов. Я смекнул, что оказался в некрополе. Ма­риас при помощи колдовства хотела узнать, зачем я в Херсонесе. Только ли безумной Мариас нужна моя тайна? За ней стоит, конечно, Дионисий, хитроумный грек! Толь­ко обстоятельства спасли меня от предательства. Изощрен Дионисий в фантазиях!

     Я вспомнил ножовую гору, взялся рассматривать тело. Ни единой царапины! Сильна Мариас в своем деле! Вспом­нил я о чудовище Эмпуса, с которым она обещала встре­чу. Приведение Эмпуса заманивает людей в западню и живьем пожирает их трепещущие тела! Мой взгляд упал на статую. На секунду представил, что это оно. По телу пробежал неприятный озноб, в далекие уголки сердца вползал страх. Я стал пристальнее разглядывать изваяние. Появилось желание подойти, осмотреть его, потрогать. Вдруг мне показалось, что голова предмета моего внима­ния вздрогнула. Я присел на ложе и стал таращиться на статую до появления огненных кругов перед глазами. Страх отступил. Я вытер ладонью холодный пот с лица. Тут же почувствовал, что взмок. Меня вдруг охватил нестерпи­мый зуд, и я стал скрести тело, ноги, руки, голову. Нако­нец зуд оставил меня. Я задумался над тем, как выбраться из ловушки. В мои планы не входило надолго поселяться здесь. Очевидно, Мариас,  скоро вернется сюда, поймет, что я перестал быть ей подвластен.

     Мое внимание привлекла статуя. Я не поверил себе! Она повела плечами, словно после долгого сна. Правая рука, застывшая у пасти чудовища, медленно стала опус­каться. Левая рука, покоящаяся на бедре, восстала, устремив на меня длинный палец. Статуя сделала шаг, второй, спусти­лась с пьедестала. Кровь застыла в жилах. Хотел закри­чать — крик замер в глотке, хотел бежать — ноги не пови­новались мне. Это был призрак Эмпуса. Я слышал топот ног чудовища, я видел, что оно готовится растерзать мое тело, но силы покидали меня. В полутьме я рассмотрел ее мерзкий лик, серое, бородавчатое лицо, огромные клы­ки, торчащие из пасти. Оно протянуло ко мне когтистые, скрюченные пальцы, пытаясь пленить мое горло. Под ру­кой я обнаружил камень, схватил его и, что было сил, ударил чудовище по зубам. Оно взвыло, бросилось прочь, споткнувшись, упало. Я стал его душить. Вдруг шкура Эмпуса лопнула, я почувствовал трепещущую плоть. Еще больший страх овладевал мною. Я набросил на голову призрака подол платья и тут ощутил под собою ослиные ноги. Мой взгляд застыл на доказательстве са­танинского порождения. И вдруг я увидел стройные ноги молодой женщины. Невольно тронул рукой и почувствовал, гладкую, горячую кожу. Я совлек платье с головы приви­дения. Передо мной была ряженая женщина. Я сорвал с лица маску. Это Эллин! Она в беспамятстве. Изо рта со­чилась кровь: камнем я расшиб ей десну и губы. Эллин — женщина-оборотень! Она — привидение Эмпуса, она — бо­гиня Херсонас, безумная Мариас, она Скифайрас! Кто эта женщина, во имя чего она многолика? Во имя чего подвергает свою жизнь смертельному риску? Быть может, во имя эфемерного, сладостного чувства превосходства над людьми? Потребности властвовать над человеком,  вкрадываясь в его душу тайными путями! По движению век я заметил, что женщина приходит в себя. Небольшого труда мне стоило Прекрасную Эллин превратить в урод­ливого Эмпуса. Я спрятался в один из саркофагов. Вско­ре раздался стон, она очнулась. Потом послышался гро­хот, похоже, что отодвигалась каменная плита. Эллин исчезла. Мелькнула мысль разыскать скрытый ход, но рассудил лучше бежать иной дорогой, теперь небезопасно встречаться с людьми Дионисия. Философу лучше из­бавиться от меня, ведь я раскрыл тайну его секретного агента.

     Свет в подземелье вдруг иссяк. Вокруг ни зги не видно. На дне саркофага, среди истлевших останков человека, я обнаружил меч, это ободрило меня, он, несомненно, мне нужен.

    Я двинулся в путь. Вскоре заметил, что пол подземелья поднимается вверх. Это обрадовало меня, трудно сказать, почему. Вероятно, потому, что в этом крутогорье подсозна­тельно усмотрел, если не путь к свободе, то, по крайней мере, бегство от неизвестности. А что может быть не­приятней неопределенности. Я прошел футов двадцать, может, тридцать или более, кик неожиданно уперся руками в каменную стену. Она перегораживала подземный ход. Я ощупал преграду, надеясь найти в ней разлом, но тщет­но. Я в бессилии опустился на колени. В ушах тихо-тихо зазвенели колокольчики, но стихли. Тишина мягкая, густая, давящая. Я хотел вернуться назад, но меня охватил мерз­кий, липкий страх. Черная стена, из которой вышел, над­винулась на меня, сдавила грудь, я едва не задохнулся. Я лег на пол, и на душе легчало. Страх отступил. Я почему-то решил, что в этой кромешной тьме я в полной безопасности. По телу расползлась сладкая леность, исто­ма, захотелось спать.

    Что-то острое и холодное скользнуло по щеке. Тронул щеку — осколок камня. Я сообразил, что рушится каменная кладка. Может быть, она не так прочна, как мне думалось? Я скоро разобрал стену, двинулся дальше. В полустадии подземелье превратилось в узкий ход шириной пять-шесть футов. Я долго пробирался этим путем, и наконец впереди забрезжил свет. Теплые лучи солнца, лесной воздух опья­нили меня, и я задремал. Крепкий сон освежил меня, и я почувствовал голод. Невдалеке заметил кусты малины и с жадностью набросился на ягоды, но скоро набил оскоми­ну. Обнаружил дикую грушу. Зелено-желтый ковер окру­жал комель дерева. Рядом заметил родник. Напился воды. Пошел вниз по течению ручья, полагая, что он приведет к жилью. Действительно, в миле тропинка раздваивалась, превращаясь в широкий тракт со следами колес повозок. К полудню вышел из леса. В стадии заметил множество баранов. Я пустился на поиски хозяина стада. Человек шесть пастухов в скифском платье, ловко орудуя4 ножа­ми с длинными и широкими лезвиями, расправлялись с мясом.

     — Скифы! Я могу у вас купить еды? — спросил я. Один из сотрапезников, сидевший ближе ко мне, прервал

свое занятие, поднял глаза на меня, но, встретившись со мною взглядом, вдруг побледнел. Лицо его исказилось гримасой ужаса, челюсть отвисла.

    —  Дарнис! — вскричал он. Его товарищи дружно уста­вились на меня и в следующее мгновенье бросились прочь.

   Я не люблю загадок, поэтому, выхватив из костра палку, швырнул им вслед. Самый нерасторопный, получив удар в спину, упал, и я оседлал его. Нескоро я узнал, что напугало пастухов. Оказывается, я был в платье бога смерти Дарниса: в черном длиннополом кафтане, капюшо­не красного цвета, с обоюдоострым мечом. Нередко власте­лин подземного царства собирал жатву на земле, скифы не хотели встречаться с ним.

    Умен, прозорлив, предусмотрителен Дионисий. Он до­пускал мысль, что мне случится бежать из плена и, если так, то в одеянии бога Смерти едва ли смогу идти неза­меченным по дорогам Тавриды. Стенания и вопли будут встречать меня, проклятия понесутся вслед. Дионисий лег­ко сможет разыскать меня. Случай помог мне разгадать дальновидный замысел философа.

   Я отобрал одежду у пастуха, отдал ему свою и, на­скоро утолив голод, двинулся вперед. Теперь я знал, что в нескольких милях на север находится скифское укрепле­ние Форос. Скоро мой путь пересекала небольшая речка в ширину футов двадцать, глубиной три-четыре фута и кишащая рыбой. Я стал думать, как поймать несколько рыбин и ничего не нашел лучшего, как приспособить к ловле анаксириды. Удача принесла мне десяток карпов ве­личиной с ладонь. Развел костер.

   Тишину прервал человеческий говор. На дороге появи­лись два скифа, за ними следовали низкорослые, крепкие лошади, впряженные в повозку. Вскоре я рассмотрел во­зниц. Старшему было лет сорок пять-пятьдесят, младшему лет двадцать и последний, вероятно, приходился сыном старшему, так как внешне был похож на него. Они привет­ливо улыбнулись мне, я ответил тем же, предложил место у костра и жареных карпов. Не поблагодарив, путники взялись разбирать рыбу. Как только с ней покончено, гости извлекли из переметных Сум шестерку копченых голубей, потом с десяток жареных соловьев, три круга свиной кол­басы, окорок. Наконец,  старший скиф  предложил вина.

Сотрапезники были плечисты, широки в кости, невысоки ростом, коротконоги. Обличье у них более, чем необыкно­венное. Они рыжебороды, на голове сущие вороньи гнезда, лица поросли кустистыми, в беспорядке взлохмаченными бородами, которые придавали им разбойничий вид, но голубые открытые, добрые глаза, смелые взгляды распо­лагали к себе.

    — Ты в скифском платье, путник, но ты чужеземец,— с места в карьер заявил старший.

Голос у него был на удивление высоким, что не гармо­нировало с его мощным торсом.

     — Ты   белолиц,  как  скиф,   но  красив,   как  греческая женщина. Ты не похож на коротконогих скифов, смуглых греков, узкоглазых тавров... Кто ты, незнакомец?

     —  Меня зовут Публий, я римлянин,— ответил я.

     — Ты тот самый Публий, который на празднике Зевса убил двух гладиаторов?

     —  Их убил не я, а хвастовство и высокомерие! — возра­зил я.

   Лица  собеседников  вытянулись,  помрачнели,  и, не под­нимая глаз, они стали собираться в дорогу.

    — Послушайте,   вы! — вскричал   я   гневным   голосом, схватившись за меч.— Гладиаторов было двое, и они на­пали на меня, надеясь на легкую победу, и уподобились коршунам, напавшим на орла!

     Старший скиф пожал плечами, выговорил:

     — Может, ты прав, римлянин. Два лучших секутора не должны были драться против одного!  Но на бой вызвал их ты! Однако,— скиф взглянул  на меня,— если идешь с нами, то нам  пора в путь. Дорога до Фороса неблизкая. Меня зовут Икас, а это мой сын. Я слышал, что ты соби­раешься писать о скифах, об их жизни, обычаях. У нас есть, что посмотреть, пожалуй.

      Я кивнул, разговор на этом закончился.

    Мы шли вдоль реки. Вскоре тракт врезался в злаковые поля пшеницы, овса. На предгорье появился виноградник, фруктовые сады.

    Форос расположился на невысоком холме. Северная и восточная часть были ска- листы. Земляной вал с взгромож­денными огромными камнями венчал, ее, превращая ук­репление в  неприступное. Западная и южная части холма скатывались полого к низине, и здесь форосцы воздвигли  крепостную стену из валунов в два-три человеческих роста. У основания стены проложен ров, наполненный водой. Над воротами усадьбы возвышались две башни с бойницами. Я вырос в Риме, мне показалось примитивным защитное сооружение и стало горестно за своих соотечествен­ников. При современном вооружении, стратегии боя этот крепостной вал мог помешать бегству ее защитников. Позже я убедился, что оказался не прав и что скифы успешно пользовались тем, что,  на мой взгляд,  могло вре­дить обороне.

     Ворота укрепления открыли два стражника, одетые в воинское платье из грубой кожи, усиленное бронзовыми рельефными пластинками на груди, животе, плечах. Шлем ребрист, в него, очевидно, вложен металлический каркас.

      Опоясаны они широкими ремнями. У бедра в ножнах акинак — скифский меч.

    Я с любопытством оглядел усадьбу. Она лежала передо мною, как на ладони. Широкая, поросшая травой улица разделяла Форос на две части. По обе стороны распо­ложились в беспорядке дома поселения общим числом двадцать пять. Большинство домов низки, казались вры­тыми в землю, крыши двускатные, покрыты дерном. Не­сколько зданий оштукатурены, выбелены глиной, крыши под черепицей. В центре Фороса на площади, вымощен­ной плитами, высится акрополь... Фасад украшен пор­тиками.

      Мой попутчик Икас жил у ворот поселения. Он был самый богатый человек Фороса. Он имел гончарную ма­стерскую, небольшую лавку, где жители могли приоб­рести всякую всячину, которую предприимчивый делец добывал на рынках ближайших городов. Гончарная мастерская стояла особняком у самой стены крепостно­го вала, под плетеным навесом. Тут же. складывались глиняные амфоры, кубки. Гордостью производства  —  была черепица.

    Икас — рабовладелец. Из Херсонеса он привез горшеч­ников, обжигальщиков, подмастерий.

       — У меня больше сотни рабов, римлянин,— с гордо­стью сообщил он,— десятерых я ослепил. Корм рабов обходится дешевле кормежки волов! — Икас рассмеялся и продолжил: — Вижу, что ты хочешь познать силу и до­стоинства наших бань, Публий?

Я был наслышан о скифских банях в Xepсoнece, но то, что я познал, превзошло мои ожидания. Меня поразила простота творения. Скифы баню называют парной. В ней несколько ярусов дубовых полок. Раскаленные камни поливаются фруктовой водой, называемой квасом. Сухой пар пробирает до костей, и чем выше полка, тем горячей и суше пар. После парной меня окатили холод­ной водой. Усталость и вялость пропали, и я почувствовал легкость в теле.

     Затем Икас пригласил в дом. Строение состоит из двух гостиных залов, летнего и зимнего, двух опочива­лен и подсобных помещений.

     Летний зал в длину и в ширину футов по двадцать на каждую сторону. У стен стоят скамейки. Пол земляной, присыпанный камышом. Посреди пола выложен открытый очаг, с водруженным над ним вертелом, рассчитанным на некрупное животное. Здесь же, судя по нагромождению нехитрого товара, процветает торговля. Зимний зал несколько просторней. Пол тут выложен гранитными пли­тами, стены украшены незатейливыми фресками. Гор­дость хозяина отопление зала, опочивален. Под полом уложены керамические трубы, по которым в холодное время проходит горячий воздух, обогревающий жилье. Зимний зал называют еще и трапезной. Здесь принимают важных гостей, задаются пиры в праздники, решаются семейные проблемы. Вдоль стен выстроились широкие скамьи, застеленные ярким полотном грубой вязки. Далее в доме располагались две опочивальни, кладовые для продуктов.

      После бани хозяин предложил мне комнату для отды­ха, и я не отказался. Проснулся ближе к полудню. Меня разбудила обычная деревенская суета: пение петухов, крик павлинов, визг и скрежет гончарных кругов. Домаш­ние рабовладельца Икаса, верные своему крестьянскому долгу, занимались своим делом.

     Я с наслаждением потянулся на ложе. Я истосковал­ся по пуховой постели, теплу, уюту. Бесшумно в ком­нату вошел слуга с бритвенным прибором. После бритья я погрузился в бассейн с подогретой водой. В одиночестве позавтракал во дворе под навесом на грубо сколочен­ном, тщательно выскобленном столе.

     После завтрака мне предложили на выбор греческое и скифское платье. Я предпочел тунике кафтан и анакситиды. Не мог себе позволить забыть, что по моим сле­дам могут идти люди Дионисия, что греческое платье поможет врагам разыскать меня. Одеяние было впору и пришлось мне по вкусу. Темно-синий кафтан, шитый серебром, анаксириды черного колера, сапоги — белого с темно-синими отворотами. Подпоясался широким поя­сом, украшенным серебряными и золотыми бляшками.

      — Ты, Публий, красив и в скифском наряде! — мол­вила вошедшая в зал Русия.

      Русия, дочь Икаса, самая младшая в семье. Ей шест­надцать лет. Она не похожа ни на отца, ни на братьев, грубых, неуклюжих увальней. Всеблагие боги приложи­ли немало усилий и таланта, чтобы изваять столь изящ­ное создание. Даже в безыскусной одежде скифианки угадывалось ее удивительное совершенство фигуры; гиб­кий стан, осиная талия, крутые бедра. Она белолица, несколько веснушек, окропивших тонкий, немного длинно­ватый нос, не портили ее. Зеленые глаза излучали энер­гию и ум. Встретив мой взгляд, она потупилась, покраснела.

     —  Икас   просил   показать   римскому   писателю,— по­чему-то  в третьем лице обратилась она  ко  мне,— укреп­ления Фороса.

      Мне захотелось сострить по поводу столь необычного обращения, но ничего путного не пришло на ум, и что единственное я   позволил   себе — прокашляться в ладонь.

Мы вышли на улицу. Очарование, мягкость позднего утра, теплые ласковые лучи светила приободрили меня, и мне захотелось изречь что-то умное, серьезное, чтобы поразить этим красивую девушку. Ведь Русия застала меня перед зеркалом за занятием, достойным кокеток, а разве писатель, которым я назывался, позволит столь недостойно изводить время?

      —  Русия,— выговорил    я,— мир   огромен,   бесконечен. На юге за сотни миль от Фороса процветает Рим, Афи­ны. На юге живут ефраимиты, иудеи, на западе царство Синоп,  а  вот тут  в  Тавриде затерялась  Малая  Скифия. Знаешь ли, когда-то скифы  разбили  войско Александра Македонского.

      Я искоса поглядывал на девушку и замечал, что мои слова близки ее сердцу. Лицо ее алело, глаза лихора­дочно блестели. Я продолжил свой монолог.

    — Однако    в   невежестве   погряз   народ,   скифия   не родила  ни  одного грамматика,  философа,  математика,  и никто еще не додумался создать скифскую письменность, а ведь это важно для народа, так говорил Эпикур!

Русия схватила меня за руку.

    — Публий, я и Икас считаем, что скифы могут иметь свой   алфавит.  Я  сама   пыталась  создать,   но  у  меня  не хватает образования, сообразительности. Помоги мне!

   Волнение девушки передалось мне, я пожал ее руку. Русия покраснела, тихо засмеялась.

     — Ты поможешь,  Публий? — не выпуская моей руки, спросила она.

    — Постараюсь,— ответил я, хотя не видел целесообраз­ности создания скифского алфавита, если есть греческий. Однако  мне  не хотелось огорчать милую  Русию,  поэто­му я согласился.

     — Публий, ты близко к сердцу берешь заботы моего народа,  и  я  слышала,  что ты  заступился   за  скифов   в споре с Дионисием?

     Я промолчал. Тогда в споре с философом я был далек от мысли, что скифам нужна письменность. Мне казалось, что только Италия и Греция могут нести культуру человечеству. Прежде я думал, что мои хозяева, скифы, ограни­ченные люди, главная забота которых иметь неприхотли­вых, слепых рабов. Но тут я понял, что за грубой оболочкой Икаса-землепашца скрыта тонкая чувствитель­ная натура, светлый ум.

     — Однако, Публий, ты хотел знать, как живут форосцы,— сказала   Русия,— войдем   в   дом   пастуха   Доронтаса,— и она тронула рукой входную дверь.

    — Это я, Надис,— сообщила она, пропустив меня впе­ред,— со  мною  римский  писатель,  он   будет сочинять  о скифах!

     Мы спустились в дом по ступенькам. Жилище пят­надцать на тридцать футов. При скудном освещении окна в четыре ладони я высмотрел женщину лет шести­десяти, двух малышей лет по семи. Очевидно, старуха была матерью Доронтаса. Домочадцы одеты неопрятно, перед ними на столе чаша с вареным мясом и тысячи мух, делящих с ними трапезу. Дети беззастенчиво раз­глядывали нас, подталкивая друг друга локтями и пока­зывая на нас пальцами. Бабушка без конца пресекала их вольности, гримасничала, виновато улыбаясь, изви­няясь за  любопытство малых чад.

    Я осмотрел жилье. Каменный пол устлан камышом, стены выложены саманным кирпичом, местами оштука­турены белой глиной. Посреди зала громоздкая печь, грубо сработанная неумелым мастером. К ней пристроено ложе для отдыха.

     — Где Надис? — повторила Русия. Старуха указала пальцем на печь.

     —  Я сейчас, Русия! — отозвалась Надис.

   С печи, к моему удивлению, спустился старик лет се­мидесяти. Оправив кафтан, кивнув мне приветливо голо­вой, прошел мимо. Скорее по инерции, чем из любопыт­ства, подошел к печи и заглянул за нее. Надис лежала на спине, юбка задралась, обнажив ноги, лицо отсвечи­вало матовыми каплями пота.

     —  Чем она больна? — спросил я.

Русия, бросив на меня лукавый взгляд, расхохоталась и заметила:

     — Доронтас на летнем пастбище, а старейшина посе­щает его молодую жену и за это кормит его детей.

    Русия, подхватив меня за руку, увлекла за собою из дома, сообщила: «Скифским женщинам не под силу тяготы поэтиче­ской любви. У нас все просто! На этом и стоим»!

     Я вспомнил моих друзей, развращенных куртизанок, утопающих в роскоши, невер- ных жен и простил скифиан-кам откровение расчета.

     Доронтас был из достаточно богатой семьи, и мы ре­шили осмотреть самое бедное жилище. Оно ничем не отличалось от дома пастуха за исключением способа отопления. Посреди зала был выдолблен открытый очаг, выложенный камнем, на две-три пяди возвышающийся над каменным полом, с вертелом и другими, приспособле­ниями для приготовления пищи.

   Домочадцы спали на едином невысоком, широком по­мосте, стоявшем у очага, укрытом козьими шкурами.

    Вечером за обедом я увидел всю семью Икаса. Двух сыновей, Русию. Отец был в красном кафтане, шитом золотом, сыновья в синих кафтанах, шитых серебром. Анаксириды подобраны в тон, сапоги тоже. Появилась Русия. Она была в пунцовом пеплуме с разрезами во всю длину рукавов. Греческое платье придавало ей особое очарова­ние. Мое невольное восхищение вогнало девушку в крас­ку. Радостная улыбка озарила ее лицо, потупившись, она поспешно прошла по залу и опустилась на скамью подле отца. Отец и братья в немом восторге таращились на девушку.

    — Вот   ты,   какая   у   нас! — отметил   отец.— На   тебя больно смотреть, как на солнце!

    С этими словами мужчины дружно принялись за еду. Обед был обилен и прост. Сначала подали на вертеле жареного барана, затем копченого поросенка, последо­вали тушеные зайцы, копченые куры, гуси. Все это съе­далось с необычайной быстротой, громким чавканьем, запивалось невыносимо кислым вином, которое хозяева пили шумно, с  нахваливаниями. Вскоре стол был опустошен. Братья, не прощаясь, удалились. Икас подозвал одноглазого раба, что-то шепнул ему на ухо. В гостиный зал внесли серебряные амфоры и чаши, украшенные тонким рисунком, подали виноград, абрико­сы, апельсины.

    — Иллирийское   вино   дорого,— осведомил      меня Икас,— но  важен сегодняшний  разговор.  Дочь твердила мне,   что  ты   обещал   помочь  закончить   скифский   алфа­вит,— с места в карьер заявил он.— Мы слабы в грамо­те. Еле-еле читаем по-гречески. Но мы кое-что придумали. Русия, покажи наше сочинение.

Девушка извлекла из ящика десятка два дощечек и разложила передо мною. Принялась пояснять, под одобрительные возгласы отца,  идею создания скифского ал­фавита.

     — Нам нет необходимости придумывать свои буквы, если уже есть греческие, и к тому же многие скифы знают греческую письменность,— говорила она.

Слушая Русию, я не переставал удивляться оригиналь­ности ее мышления, находил, что мои умственные спо­собности не позволили бы мне с очевидной простотой изобрести подобное.

    Я любовался и восхищался скифской девушкой. Воз­можно ли,  познать тайны греческой письменности, изу­чая ее по нескольким свиткам комедии неизвестного автора, по редким, случайным урокам бродячих грам­матиков. С упорством секуторов, изучающих секретные приемы гладиаторского искусства,  девушка пером отшлифовывала  тайны грамма­тики.

    Однажды я понял, что Русия влюблена в меня. Я не знал, радоваться мне или огорчаться, но потом решил не обращать на это внимания. Я перестал замечать ее кокетливые ужимки, громкий призывный смех. И скоро стал думать, что она излечилась от любовного недуга. Но однажды в опочивальне я обнаружил вшитые в по­душку глиняные фигурки мужчины и женщины в бес­стыдном сближении. Я с отвращением швырнул их на пол, принялся дробить ногами, ведь хорошо знал, что римские матроны прибегают к подобному сатанинскому наитию, чтобы очаровать мужчину. Секрет прост! Куклу нужно окропить кровью мизинца, затем вложить в постель молодого человека. В ночной час марионетка проникает через ухо в сердце и живет в нем до тех пор, пока не прикажет матрона.

     Я понял, что пора оставить гостеприимный Форос. Я подсчитал по пальцам, и вышло, что в Форосе провел двадцать три дня.

Вспомнил о Дионисии! Едва ли он с прежним упор­ством ищет меня по дорогам Скифии, подумал об  Эллин, талантливой актрисе, коварной собеседнице. Сейчас она не казалась мне порождением ехидны и Горгоны, на­гражденной злой красотой. Мое сознание охотно вычерк­нуло из памяти ее порочные деяния и наградило теплом, лаской, добротой. Без сомнения, кто-то жестоко ранил ее сердце, и она возроптала на весь мир. Я с грустью подумал об Икасе, его сыновьях, оглядел опочивальню, в которой я провел много ночей, и принялся за сборы.

     В дорожный короб легли три туники, две тоги,, три скифских кафтана, две пары сапог, короткий клинок- подарок Русии.

      —  Публий,— услышал я за спиной голос Русии.

      Я обернулся. Она была бледна, слезы стояли в глазах.

      —  Ты  не можешь сейчас уехать из  Фороса!  У тебя роль Ахилла в драме.

     Мне стало жаль милую девушку. Я подошел к Русии, взял ее руку, пытаясь успо- коить, но она, оттолкнув меня, бросилась вон.

      В этот день ее словно подменили, она стала неулыб­чивой, исчезло кокетство, смени- ла столу на сарафан.

     Сегодня вечером я, Русия и несколько актеров-любителей ставили драму Аристофана «Амазонки». Я играл роль Ахилла, Русия — Пенфеселию. Я отдавал последние на­ставления наперсникам и волновался за всех. Первый акт. Ахилл сражается с Гектором, убивает его, в горе мать Ге­куба. Троянцы рыдают у тела героя Трои.

     Второй акт. Ахилл вступает в бой с Пенфеселией и убивает ее, но, пораженный ее красотой, сожалеет об этом. Царь Аид, поддавшись доброму чувству, возвра­щает царице душу, и она оживает. Эту сцену явили мы: я и Русия.

    Она появилась в короткой тунике изумрудного цвета, оттенявшей зеленые глаза, подчеркнувшей совершенную красоту длинных, стройных ног. Шлем украшен ярко-красным гребнем, золотистые волосы распущены.

    Я не перестаю удивляться хитроумию влюбленных женщин. Они находят тысячи способов, запрещенных и дозволенных, чтобы заставить думать о себе. Я прокли­нал себя за то, что не могу полюбить эту прелестную, очаровательную, умную девушку. Я проклинал себя за то, что встретил ее. Я хотел просить Всеблагих Богов, чтобы она поскорей забыла меня.

    Ранним утром я решил отправиться в путь. Крепчай­ший сон овладел мною. Проснулся за полночь. Полноликая Луна одела в серебряные доспехи глыбы крепостного вала, деревья и превратила их в сказочных героев. Герои Трои приветствовали Пенсефелию, Геракл вступил в бит­ву с кентаврами. Серебряная река вливалась в опочи­вальню, но отступала перед золотистым огоньком ночного светильника, заботливо зажженного чьей-то рукой. Подле меня на трапезном столике заметил амфору, кубок для вина, виноград, тыкву с медом, тройку копченых белок.

 

     Я с благодарностью подумал о Русии. Прислушался к тишине: поют свою песнь ночные сверчки. Песня позвала меня в ночь. Неожиданно донесся чей-то говор. Прислу­шался, Русия вела диалог с мужчиной. Изредка разда­вался негромкий смех.

    «С кем она?»— пронеслось в голове. Я воровским ша­гом стал подбираться к собеседникам.

     В полумраке, при свете канделябра увидел Икаса и Эллин. Если бы сейчас передо мною предстал царь Аид, я был бы ему меньше удивлен, чем Эллин. Страх стеснил грудь, стал отступать, но я овладел собою и вновь приблизился к велариуму. Эллин! Сейчас, взгля­нув на нее, я заметил необыкновенное сходство с Русией. Тот же овал лица, тот же высокий лоб, разрез глаз, но на лице Эллин печать распутства, испорченности, ци­низма; Русия в своем обличье сама невинность.

      Мелькнула мысль, что они сестры! Вероятно, есть причины, по которым Икас скрыл это. Таинственная жизнь, которую вела Эллин, едва ли могла быть пред­метом бесед Икаса. Рассудок подсказал мне, что Эллин появилась в усадьбе Форос неспроста, и, возможно, ее интересую я. Крадучись, я приблизился на несколько шагов к полуночникам, затаил дыхание, напряг слух.

    — Икас, брат мой, я многим обязана тебе! Но,— возвы­сила   голос   она,— я   отплатила   тебе   сторицей   за   твое добро!   Ты  богатейший  человек  Скифии,  ты  торгуешь  в Херсонесе!    Все   наши   завоевания   рухнут,   как   дом   из песка, если Публий останется жив! Римлянин знает мою тайну!    Это    равносильно    моей    смерти,    дорогой    мой брат.

      — Я   не   могу   позволить   тебе   убить   гостя   в   своем доме.

      —  Хорошо, Икас, я заберу его с собою.

      В этот момент я был оглушен ударом по голове. Я потерял сознание, когда пришел в себя, увидел, что меня распластали на деревянной скамейке, привязав к ней лианами. Подле меня стоит Эллин.

    — Вот   ты   и   очнулся,   римлянин! — выговорила   она, подойдя  ближе.— Очевидно,  ты  слышал  мой  разговор  с Икасом.

     Я молчал.

     —  Может, ты   действительно   римский  писатель,   но очень любопытный!  Этого достаточно, чтобы убить тебя! Но я не убью тебя!  Я прикажу тебя ослепить. Сайр,— тихо выговорила она,— делай свое дело!

     Тут я заметил палача и услышал рядом говор огня. Я рванулся, что было сил, пытаясь освободиться, но тщетно!

    Палач привычной рукой ухватил за волосы, пробор­мотал что-то под нос, но вдруг, нелепо взмахнув руками, упал навзничь. Его горло пронзил клинок. Эллин вскрик­нула и отшатнулась от меня, огляделась. В крошечном оконце дома я увидел лицо Крикса. Женщина кинулась к поверженному палачу, вырвала из тела клинок. Все­благие Боги помогли мне, я освободил ногу из пут и угодил ногой в живот/ Эллин. Не каждый воин выдер­жал бы столь мощный удар, но она только охнула и опять бросилась в атаку. Отчаяние и злость придали мне силы, и я разорвал охватившие грудь и руки лианы, но, не совладав с собою, свалился со скамьи на пол, стукнув­шись виском о ее край. Огненные круги взвихрились предо мной. Острый клинок, прорвав кафтан, вонзился в грудь. Ударом кулака я достал Эллин, опрокинул ее на спину, но она с проворством и ловкостью пантеры восстала. Я завладел скамьей и обрушил ее на женщину. В то же мгновенье дверь была сорвана с петель, и на пороге появился Крикс.

     — Может, этой стерве отрубить голову, благородный Публий? — указав  мечом  на Эллин, спросил  слуга.

     —  Будем надеяться, что наши пути с ней не пересе­кутся!

     —  Тогда нам нужно торопиться, пока она не подняла свое воинство, Публий. Бежим!

 

 

                                                                НЕАПОЛЬ

 

     Я бежал за Криксом. Каждый шаг отдавался острой болью в ране. Я пытался усмирить жар, прикладывая руку к груди. Жар утихал на мгновенье, но с новой силой терзал меня. Соленый пот заливал лицо, сердце готово было разорваться на куски, трудно было дышать. Через милю Крикс умерил шаг, остановился.

      — Благородный Публий,— выговорил он, переводя дыхание,— нужно проверить, нет ли за нами погони! Тут недалеко надежное убежище,— он указал рукой на тес­нившуюся в футах двадцати груду валунов у подножья скалы. Укрытие могло нас схоронить от преследователей, и при необходимости мы могли уйти незамеченными в горы.

       —  Ты, кажется, ранен, Публий!

Я кивнул. Клинок скользнул по ребрам, сорвал кожу на теле. Это успокоило меня. Крикс растер между кам­нями какую-то траву, омыл ею рану и, наложив сверху подорожник, перевязал чистой тряпицей. Боль начала утихать. Из тайника слуга извлек воду, вино, еду. Удобное убежище и скромная трапеза расположили к разговору.

       — Крикс, ты вовремя подоспел! Эта сумасшедшая осле­пила бы меня!

       Мой верный друг улыбнулся и проговорил:

       —  Долго я тебя искал, Публий.

      В тот злополучный вечер, когда Дионисий похитил меня, Крикс направился в дом терпимости и вернулся за полночь. Шестеро моих слуг вовсю бражничали. Два виночерпия без конца наполняли чаши вином, рабыни подносили нехитрые закуски. Крикс устал и отказался принять участие в застолье. Шум, веселье, духота не да­вали уснуть, и он устроился на отдых в беседке в саду. Утром Крикс вошел в комнату своих товарищей, комна­та была пуста, кругом царил идеальный порядок, друзья исчезли. Ни единый след не указывал на то, что здесь жили римляне. Это насторожило его. Крикс направился ко мне, чтобы сообщить об этом, но я пропал тоже. Он решил немедленно покинуть дом философа. Опасаясь возможного преследования негостеприимного хозяина, схоронился на сельскохозяйственных хорах.

     Переодевшись в хламиду грамматика, мой верный друг без устали посещал таверну «Посейдон», надеясь там узнать что-либо о судьбе своего хозяина. Ему повез­ло, скоро он выследил раба философа. Крикс допросил его и узнал, что римляне проданы на галеры, а где Пуб­лий, ему неизвестно. Пораскинув мозгами, мой друг решил, что Эллин должна знать о моей судьбе. И он не ошибся. Следуя за ней, он нашел меня в Форосе.

     — Вот так мы и встретились, Публий! — улыбнувшись, сказал   Крикс,— однако   нам   нужно   переодеться   и   идти дальше! — он    извлек   из   тайника    платье    грамматика, грим, аттестационные дощечки.

     Ближе к полудню мы добрались до тракта, ведущего в Неаполь. Он серпантином спускался по склону горы, разрезая небольшие рощицы, заросли кустарника. Свой бег заканчивал у берега небольшой реки, за ней вновь устремлялся за горбатый мост, втиснутый в высокий обнос.

    На противоположном берегу обнаружили дорожный указатель, высеченный на каменной плите. На ней, как сообщал автор, изображена карта Южной Скифии, со­ставленная по Плинию. Мне приходилось видеть карту великого грека и, надо сказать к чести копировщика, она выполнена превосходно. Я легко сориентировался по указателю, определив путь к Неаполю. Нам нужно прой­ти пятьдесят миль через крепости Палакий, Напит, пе­ресечь две реки, встретить три постоялых двора.

Ударил свежий, порывистый ветер, снося пыль с ок­рестных скал, впиваясь в глаза, врываясь в нос. В вы­шине, в бешеном хороводе закружились листья, сорван­ные с деревьев и кустарников. В следующий миг небо потемнело, духота и сумрак пленили нас. Взорвалась Молния. Тяжелая, крупная капля дождя ударила в лицо. Тут же чрево облака разверзлось, и дождь мощным по­током обрушился на нас. Мы укрылись от ливня в полуразвалившемся греческом здании, чудом оказавшем­ся в этой низине. Вероятно, когда-то, мечтая разбогатеть за счет путешественников, предприимчивый грек построил постоялый двор на торговом тракте. Но борьба между греками и скифами разрушила его планы. Памятником дерзновенному поступку был дорожный указатель и вет­хий храм Гермеса, как я назвал здание, заметив у пор­тиков поверженную статую бога торговли.

      Мы промокли до нитки, поэтому решили развести костер, благо, что здесь сушняка предостаточно. Вскоре огонь разгорелся, отдавая нам тепло и свет. Я оглядел­ся. Судя по отполированным до блеска скамьям, гости здесь были нередки. На одной из скамей я увидел лежащего, путника. Глаза его были устремлены на меня, но обменявшись со мною взглядом, он смежил веки, вновь задремал. Судя по одежде, лицу, это был иудейский пророк.

      Мне не раз доводилось встречаться с иудейскими про­поведниками в Риме, Италии, но появление еврея в Тав­риде несколько удивило. Едва ли скифы способны осоз­нать учение об Иисусе, ведь оно сложно даже для просвещенных римлян.

     Я заметил небольшой вертел, оставленный нарочно для путешественников, глиня- ную чашу, наполненную солью. Это подняло мое настроение, стало быть, таврические племена не враждуют между собой, как мне думалось, ежели трапезничают у одного очага. Мы придвинули скамью к костру, принялись за остатки завтрака. Вспомнились былые пиры в Риме, славные боевые схватки в цирках. Было тепло, уютно, сытно.

      — Кто вы? — резкий окрик прервал нашу беседу. Пришелец,  судя   по  внешности  и  одежде,   был  скиф, по манере вести разговор — военачальник. Вслед за ним в пристанище ввалилось шестеро воинов. Запахло сы­ростью,  стало  душно.

       —  Ты не ответил мне! — возвысил он голос.— Ты раз­говариваешь со стратегом.

Я приподнялся с ложа.

      —  По законам   гостеприимства   я  хозяин  очага,  и  я должен задать вопрос «кто ты?»

   Стратег был высокого роста, плечист, грудь колесом, очевидно, он обладал незаурядной физической силой. При всей воинственности, мне показалось, что он добрый ма­лый, поэтому я решил оставить высокомерный тон. Одна­ко я опоздал со своим умозаключением. Мое возражение вызвало недоумение у воина и родило гнев. Брови по­ползли вверх, челюсть отвисла, он стал выдергивать волосы из курчавой бороды, вероятно, думал над тем, что ответить мне, наконец, решился.

      —  На   тебе,   юноша,   платье   грамматика,   лицом   ты похож на голую статую, что стоит в Херсонесе у порти­ков цирка, в руках у тебя меч! Ты очень дерзок, поэтому отберу у тебя меч и ножнами отхлещу тебя по заду! — мой собеседник громко рассмеялся.

     Я тоже расхохотался.

     —  Добавьте огня! — крикнул я, сбросив с себя хлами­ду.  Моя  атлетическая  фигура   произвела  доброе  впечат­ление на зрителей. Бой обещал быть нешуточный. Стра­тег   тоже   обнажил   торс,   остался   в   анаксиридах.   Мы скрестили   мечи.   Под  шквалом   ударов   акинака   против­ника  я отступил,  но в следующий  миг секретным прие­мом обезоружил его, парализовав правую руку. Ни еди­ный  мускул не дрогнул  на лице стратега.  Невозмутимо подобрав  меч левой   рукой,  продолжил   бой.  Я  последо­вал его примеру, лишая себя преимущества.

      — Ты опытный боец, юноша,— выкрикнул он, широко улыбаясь,— но берегись! — и бросился в атаку, но тут же был повержен на землю. Острие меча я приставил к его груди.

    — Ты  прекрасно  владеешь  боем,— миролюбивым  то­ном  заметил  стратег,  поднявшись,— а   мне будет наука! Клянусь Зевсом, ты не простой грамматик. Ты владеешь мечом, как сам бог войны Марс!

      Я пожал плечами.

     — Не  направляешься  ли ты,   путник,   в   Неаполь?— осведомился он  и,  получив  утвердительный ответ,  доба­вил. — Если ты не торопишься, то завтра утром вместе продолжим дуть. Теперь мы должны выпить вина и сыт­но поесть.

     —  С огромным удовольствием! — ответил я.

     —  Я Бакис! — назвался он.

     —  Я Феаген! — отозвался я.

     —  Ты грек? — спросил он.

     —  Грамматик, иду в Неаполь!

     Бакис больше пил, чем ел, и скоро опьянел, язык его развязался.

    —  Ты, Феаген, случайно  оказался  в  храме  Гермеса, а   мне доводится  тут   бывать много   раз   в   году,— сообщил он мне.— Тут недалеко в горах берлога прори­цателя Фарзоя. Говорят, ему шестьсот лет. С этим про­рицателем царь Скилур  дружит. По первому зову Фарзоя,  царь шлет меня в эти края. Никто не знает, как они разговаривают между собой на пятьдесят миль. Но раз  за  разом  Скилур  посылает меня за  прорицателем. И вот однажды я  прождал  Фарзоя два дня.  Не  мог я вернуться к царю без колдуна. Оставив отряд, я пустил­ся в горы на поиски его логова.

Здесь мой знакомец понизил голос до шепота, при­стально глянул на меня и обвел глазами притихших слушателей. Наступила тишина. Слышалось только по­трескивание дров    в костре.

     — И вот я нашел то, что искал, во всяком случае, грот мне напоминал жилье колдуна. Человеческому су­ществу жить в столь диких местах невозможно. Я уви­дел очаг, убогое ложе, выдолбленное в скале, акинак, висевший на стене. Ожидая Фарзоя, я задремал. Когда проснулся, уже вечерело. К моему удивлению, часть стены грота исчезла, и я увидел перед собою глубокую пещеру. В ней было светло, как днем. Я вошел в нее, но тут  провалился в какую-то яму. Чудовищных размеров тарантул пялил на меня свои глаза. Многочисленные лапы его так и шевелились, так и ходили туда-сюда, туда-сюда! Лапой тарантул тронул мое лицо. Ужас, недавно парализовавший меня, теперь придал мне сообразительности и силы. Я, подобно птице, вылетел из ямы и бросился бежать, куда глаза глядят. Тарантул, обдавая зловонным дыханием, преследо­вал   меня.   Я потерял   силы   и   упал,   готовясь   принять чудовищную    смерть.  Но тут  тарантул  превратился в Фарзоя.

      — Ты,  скиф, счастливый  человек,— молвил  он серди­то,— еще ни одно существо  не возвращалось живым  из моих   владений.  Я  загнал тебя  в келью,   чтобы   спасти от зубов моих детей. Вот они прибывают.

      В глубине пещеры раздался грохот. Я увидел огром­ного змея. Змей зашипел, поднял голову и приготовился меня сожрать, а Фарзой ударил его по морде плеткой со словами: «Усмирись, усмирись, сын мой!» Чудовище вползло в нишу. Много змей тащилось к Фарзою, и каждая пыта­лась убить меня. Наконец, прорицатель предложил скромный ужин и ложе для сна. Проснулся я утром. Таинственная пещера сгинула. Я вернулся к отряду. Фарзой был уже у храма. Вот такие чудеса творит Фарзой!

Костер потух, но никто из воинов не пошевелился. На лицах написан страх и уныние. Мне стало не по себе. Моего соседа скифа била дрожь. Я поднялся, мне за­хотелось выйти на улицу.

     — Это все ложь! — подойдя к костру, произнес иудей­ский пророк.— Только Иисус может творить чудеса! Толь­ко с именем Иисуса можно творить чудеса!

     — Кто   лжет?! — вскричал    стратег,   схватившись   за меч.— Никто  и  никогда   не может обвинить  меня во лжи. Я изрублю тебя на части, мерзавец!

    — Я  иудейский   пророк  Иоаков! — побледнев,  заявил путник.— Не ты лжешь. Лжет Фарзой!   Все, что ты рас­сказал, обычный фокус, помрачение  ума  дымом  тайных трав!

      Я заметил, что слова пророка Иоакова успокоили стратега, он вложил меч в ножны,

— Ты можешь доказать свои слова и с именем Иису­са свершить чудо, путник? — спросил стратег.                     

      — Да! — ответил иудей.

      Вдруг сам по себе вспыхнул костер. Мои попутчики вскочили на ноги.

      — Скифы! — раздался повелительный голос. — Остано­витесь!

     На пороге появился странной внешности старик. Рас­судок мне подсказал, что это Фарзой. Он был в кафта­не, поверх кафтана наброшен охабень, у бедра на поясе короткий клинок. Он был седовлас, длинная борода по грудь,   из   широких   рукавов   плаща   виднелись   крючкообразные пальцы, лицо безобразно морщинисто, нос — непомерной длины, широк в ноздрях, глаза горели, в них отсвечивало пламя костра.

     — Скифы! Храбрейшие сыны! Страшное  видение пришло ко мне ночью. Ужас и хлад пронзили мое тело! Горе  вам,   скифы,  горе!   Предатели,   порождение  шакала и тарантула,  скорпиона  и  кобры  обнажили  жало,  чтобы убить Скилура!

       Из груди   прорицателя   вырвался   замогильный   стон.

     — Я  вижу,  вижу, как  меч войны  вознесся над вами, как пламя охватило ваши города  и крепости, как малые дети ползают   у  трупов   матерей!   Люди убивают   друг друга! Я  призван  Зевсом и Табитой   вырвать     ядо­витое   жало   у   подлого, коварного   врага. Но,   скифы,— тут    прорицатель    вознес    руки над    собою,— торопитесь, спешите!

      Фарзой вдруг обмяк, оперся на воина, закрыл веки. Тотчас подали удобную повозку, бережно усадили в нее пророка и двинулись в дорогу. Шествие возглавил стра­тег, на полкрупа лошади за ним следовал иудей, затем воины.

    Утром мы добрались до Палакия. У меня не было в планах останавливаться в крепости, я остерегался лю­дей Дионисия, поэтому мы продолжили путь. В несколь­ких милях решили расположиться на отдых, пастухи приветливо встретили нас.

     В середине следующего дня я увидел Неаполь. Много лет в грезах я представлял встречу с родным городом. До­лгие годы я стремился к ней. Смежив веки, я зрил Неаполь, желанный и близкий, казалось мне, протяни руку и кос­нешься его крепостных стен. Услужливое воображение не раз водило меня по его узким, кривым улицам, кро­шечным площадям, которые я любил в далеком детстве. Я видел горящие факелы, отдающие свой свет храму Зевса и храму Табита.

    Чем ближе я подъезжал к Неаполю, тем сильней охватывало меня волнение. За каждым холмом, мне казалось, появится город, я торопился, хлестал плеткой коня, но взлобок был лыс, и я опять гнал скаку­на, снова трепетало сердце, замирала душа, томило ожи­дание.

     И все же Неаполь вырос неожиданно. Сначала я уви­дел сверкающую позолотой маковку храма богини очага Табиты, затем вырос храм Зевса, восстала крепостная стена, увенчанная десятью  сторожевыми  башнями. У Центральных ворот заметил некрополь, который отец начал строить уже на моей памяти.

  Город расстроился. На многие мили расползлись сельскохозяйственные усадьбы.Теперь скифы стали умело возделывать виноград, появились абрикосовые и черешневые сады. Обрадовал меня воздвигнутый пере­довой крепостной вал, охвативший район ремесленников и торговцев, простонародья. Узкие улочки разделяли по­селение на кварталы: греческий, скифский, сарматский. Последние здесь появились, очевидно, недавно, прежде они тут не жили. Скифский квартал занимал две трети пригорода. У восточной стены крепостного вала возвы­шался жертвенный холм, на вершине которого сооружа­лось кострище из деревянных брусьев. Скифы готовились к празднику Горячего Очага. Скоро в честь богов возго­рится жертвенный огонь, и боги примут в дар быка, быстрого скакуна, жирного барана. В благодарность боги принесут счастье семейному очагу. Каждый скиф вправе взять с жертвенного костра тлеющий уголь и раз­жечь им огонь в своем жилище. В этот день души пред­ков посещают дома скифов. Потомки, сжигая в костре остатки трапезы, потчуют души предков славными угоще­ниями. В эти дни гремит свадебная музыка, рождаются новые семьи, происходят торжественные знакомства моло­дых пар. Стражники у ворот передового крепост­ного вала беспрепятственно и с веселым смехом про­пустили нас.

     «Вот я и дома!» — подумалось мне. Там, за стеной цитадели, мой отец. Какой он теперь? Смутными были мои воспоминания. Единственное, что подарила мне па­мять — прощание с отцом. Я вижу его в белоснежном плаще с фибулой на плече, у бедра короткий клинок. Черты лица стерло время, но не забылись темно-синие глаза, полные грусти и печали.

     Скоро ли я смогу сказать ему: «Отец!» Скоро ли приму свое настоящее имя?! Неведом и тернист путь тайного агента! В Риме я был скифом Сакастаном, в Херсонесе итальянцем Публием, в Неаполе я стал греком Феагеном!

    Я остановился на постоялом дворе. Гостиница была в два этажа. На первом расположилась харчевня, вто­рой занят комнатами для гостей. Заметив, что я обра­зован, а может быть, щедр, хозяин предложил комнату в своих покоях. Криксу пришлось довольствоваться об­щей залой для путешественников. Хозяин, устроив меня в дорогой комнате, потерял ко мне интерес. Я понял, что любезность проявилась чисто из коммерческих сооб­ражений. Это меня не удивило и не огорчило, а даже обрадовало, ведь не придется тратить время на празд­ные разговоры с ним.

      Комната мала, пять на шесть шагов. У стены стоит широкое ложе, занимавшее треть помещения, скамейка, обитая выцветшей грубой тканью, стол, когда-то очаро­вывавший лаковой поверхностью, светильник в виде двух голубков.

     За окном — царская цитадель. У крепостного вала воздвигнут амфитеатр. Мною овладело приятное волне­ние. Мне захотелось взяться за перо, чтобы написать драму. Перед глазами стояли картины схваток скифов с иноземцами, слугами мрачного царства, коварными кол­дуньями. Здесь много музыки, танцев, песен.

     Мои тщеславные помыслы прервал вошедший в ком­нату брадобрей. Я вспомнил о насущных проблемах. Надо постричь­ся, помыться, сменить белье. Уже несколько дней не приходилось пить доброго вина, есть хорошей пищи. Я истосковался по теплу женского тела.

      Зазвенели на крепостном валу букцины.

    — Прибыл прорицатель Фарзой,— взволнованным го­лосом  проговорил  бра- добрей,— его ждали  на  праздники!

     Смятение слуги передалось мне. Я, увлекаемый им, поспешил на улицу. Сотни людей спешили к передовым воротам города. «Фарзой, Фарзой!» — кричали горо­жане.

   Я вспомнил о Мариас, её мог ударить любой гражданин Херсонеса. Сравнил с Фарзоем. Но так ли велико могущество прорицателя, как тайная власть Эллин-Мариас?

   Поток горожан подхватил меня, и я оказался подле прорицателя. Он стоял на носилках, широко расставив ноги, воздев руки к небу. Лицо бледно и неподвижно, как у мертвеца. Длинная белая борода, белое простор­ное платье полоскались на ветру.

    Скифы в страхе и благоговении расступались перед ним. Тысячи взоров, молящих, скорбящих, устремлены на него. Он неподвижен, как изваяние, надменен, как бог. Лучи небесного светила вдруг зажгли солнечным огнем бороду и волосы, залили развевающийся охабень крова­вым цветом. Толпа охнула и замерла на мгновенье. Раздался истерический вопль, подхваченный тысячей глоток.

       — Он сын богов! Он сын богов! Солнце приветствует его! Солнце приветствует его!

Толпа ожила, зашевелилась и, как бешеный водо­ворот, подхватила меня, бросила к подножью пьедестала живого бога, но в следующий миг я был оттеснен и вы­брошен в узкий проулок. Платье мое было измято, изо­рвано, со следами крови.

     Горожане потоком проносились мимо. Но тут я заме­тил, что людская река стала иссякать, наконец, сгинула. Ее обмелевшее русло усеяно десятками искалеченных и погибших горожан. Раздаются стоны, прерываемые вос­торженными воплями: «Фарзой — сын бога! Фарзой — сын бога!»

    Я решил вернуться на постоялый двор, но новый взрыв безумного кликушества привлек мое внимание. Сам по себе возгорелся жертвенный огонь, воздвигнутый в честь скифских богов. Искалеченные люди, прослышав об оче­редном чуде, с криками боли, отчаяния, неистовой стра­сти верующих, спешили к кострищу.

      Добрый знак принес прорицатель: счастлив и богат будет этот год.

      Город Неаполь озарен кровавым светом пылающих костров. Тысячи людей, ряженых в маски скифских богов, рассыпались по улицам и площадям города в поисках веселья, приключений. Самые нетерпеливые норовили выхватить из жертвенного костра уголья счастья. Моло­дые искали любовь, старики радовались, глядя на моло­дежь.

    Любопытство погнало меня к пристанищу прорица­теля. Он стоял на носилках и вещал:

    — Скифы, дети мои! Страшное знамение явилось мне! Коварный враг замыслил убить царя Скилура!

     Народ в страхе затаил дыхание, внимая словам Фарзоя.

     — Скифы!  Я  закрываю   глаза,   я  вижу   лицо   ковар­ного  убийцы!  Он  здесь! — прорицатель   обвел   тяжелым взглядом толпу.— Он здесь! — возвысил голос Фарзой.

Толпа заволновалась и стала отступать.

     — Убейте его, скифы, дети мои! Убейте его! — колдун указал пальцем на иудейского пророка Иоакова.

     Иудей растерянно огляделся, вероятно, надеясь, что указующий перст обращен не к нему, но вот осознал свершившееся, вышел из толпы.

    — Фарзой! Ты   балаганный   шут! — громко  сказал  он и,  повернувшись к горожанам,  добавил.— Он лжец, скифы! Он не  прорицатель! Он   не  творит  чудеса!   Только с именем Иисуса деются они!

    Горожане онемели. Умолкли тысячи вопящих глоток. Сотни глаз с недоумением и страхом уставились на неведомого храбреца.

     —  Я пророк Иоаков — возвысив голос, произнес он.— Я обошел  землю от моря и до моря, пересек сотни рек, видел удивительные народы. Весь мир в ожидании мессии-освободителя.

    — Убейте   его,   скифы! — закричал   Фарзой.— Убейте! Несколько клинков прон- зили грудь иудею, и он упал, заливаясь кровью. Но вот с трудом поднялся на ноги.

     — В   огонь   предателя! — возопил   Фарзой,   указав   на Иоакова.

   — Вы  отрицаете Иисуса, но  только  он   принесет вам    освобождение,— проговорил     иудей   и   двинулся   к костру.

    И тут на глазах у горожан иудей как бы воспарил над землею, а опустившись, продолжил свой путь.

      — Помните  Иисуса! — выкрикнул   пророк   и   кинулся в огонь.

     Пламя охватило одежду, запылали волосы. Он рука­ми закрыл лицо, упал на колени. Предсмертный крик разнесся над Неаполем.

     Иоаков мужественно принял смерть за веру. Я был восхищен самопожертвованием сторонника Иисуса. Ноги увлекли меня прочь. Но я вновь и вновь видел стреми­тельный полет иудея в вечность, слышал гордый побе­доносный голос, оборванный смертью. Не могу понять, что заставляет иудеев бродить по свету, твердить об Иисусе и с его именем погибать от мечей воинов, в огне костров.

   Незаметно для себя я подошел к цитадели Неаполя. На привратной башне, освещенной четверкой факелов, реял голубой флаг Скифии. Два факела горели на пило­нах, обнажая открытые ворота и мавзолей Скилура. Некрополь обложен мраморными плитами. Он невысок и показался мне недостаточно величественным для цар­ского погребения.

    Трое стражников бражничали, усевшись на землю, опершись на пилоны. Трое других невдалеке ожидали очереди и поругивали товарищей за медлительность. За­метив, меня и Крикса, старший стражник предложил нам убираться вон, иначе они нас изрубят на куски и бро­сят  в жертвенный  огонь  вслед за   иудейским  пророком.

       Раздался   дружный  хохот. Автор   остроты   повалился   в смехе на землю.

      — Эй,    вы! — раздался    повелительный    окрик.— Что надрываете животы? — в  проеме ворот показался  высо­кого роста военачальник.— Пить надо в меру, скоты про­клятые! Прекратить!

     Он ударом ноги перевернул амфору. Из горловины потекло вино. Тошнотворный кислый дух овладел моим обонянием. Воины поспешно вскочили на ноги, всем видом показывая, что они трезвы. Отряхнулись, уложили трапезные чаши в мешки, притороченные к поясу, нахло­бучили на головы кирбасии и замерли с копьями в руках у ворот.

      — Кто вы? — обратился   военачальник ко мне.— Вы   разгова­риваете со стратегом!

      Я давно узнал Бакиса и, улыбаясь, шагнул навстречу.

    — Клянусь Зевсом и Табитой, что это Феаген! — вскричал он и   обнял меня за плечи.— Ты знаешь, я толь­ко   что   рассказывал   своим   друзьям   о   тебе!— он,   под­хватив  меня  под   руку,  увлек   за   собою   в   крепость.— Я   рассказывал, но   они  не  верили,  что   ты   не   ценишь этого кровопийцу Фарзоя! Вот и мои друзья! — он пред­ставил  меня своим  приятелям,  пьянствующим у церемо­ниальных портиков, воздвигнутых   в   честь   покровителей Неаполя. Я заметил, что статуи Зевса  теперь из мрамо­ра,  а  прежде были из гипса. Статуи царя Атея и Скилура отлиты из бронзы.

     — Друзья,  я  сам  трепещу  пред  Фарзоем,  но  восхи­щаюсь теми, кто плюет на силы подземного царства! — с этими словами он поднес мне чашу с вином... ...

 

 

 

ПРИЗРАКИ УЩЕЛЬЯ ДАРНИСА